Рыцарь-ворон - Диана Крымская

он. – Но боль была слишком сильной, и я потерял сознание. А, когда очнулся... – Он всхлипнул и закрыл лицо руками. – Мой брат уже был мертв. Предательский удар в спину... Эдель, я не могу, не могу жить после этого!

Она гладит его по голове, утешает. Он сделал все, что мог. Если Родерик погиб, – значит, такова воля господня.

– А ты... – вдруг говорит он, глядя на нее. – У тебя платье разорвано спереди, и на ногах кровь. Что произошло с тобой?

Она лепечет что-то, но ему уже все понятно. Однако он не отстраняется, лишь крепче прижимает ее к себе.

– Мы оба пострадали от этого ворона... Но мы найдем его и отомстим!

– Да! Да! Страшно отомстим! – вторит ему она.

– Что же делать? Что делать? – повторяет он, глядя на тело Родерика, в безмерном отчаянии и ужасе.

Ей хочется быть слабой, – но он слабее ее, и ей приходится принимать решения. Она собирается с духом.

– Найди и поймай лошадь. А лучше двух. Мы должны отвезти Родерика его отцу. А я пока осмотрю тела. Быть может, кто-то остался в живых.

– Но, Эдель... Как я смогу показаться на глаза барону Карлайлу, после того, как не смог спасти брата??

– Лайонел, ты сражался до последнего, ты защищал Родерика как мог, и тебе не в чем винить себя. Барон все поймет и простит тебя.

– А ты? что будет с тобой?

Челюсти ее дрожат, она с трудом сцепляет зубы. Но решение уже найдено и принято, – каким бы страшным и греховным оно ни было.

– Найди лошадей, – повторяет она. – По дороге в Карлайл я расскажу тебе, что придумала.

11. Между молотом и наковальней

Эдель проснулась, но вставать ей не хотелось. Она рассеянно поглаживала рукой беличьи хвостики, пришитые к краям одеяла, и думала – сначала над тем, зачем уехал несколько дней назад в Лондон Лайонел; затем – с радостью и гордостью – над тем, что Дик все больше ладит с детьми, и даже стал у них кем-то вроде вожака... И, наконец, над тем, что случилось вчера между нею и графом.

Как странно – де Турнель был ее мужем по-настоящему уже много дней, но все это время она все еще где-то в глубине души считала, что остается верной Родерику. До вчерашнего вечера, до того поцелуя...

Этот поцелуй оборвал последние нити, связывавшие ее с первым возлюбленным. Он открыл для нее какую-то новую, незнакомую Эдель; и нельзя сказать, – и да простит ее, если это грех, Всевышний, – что это открытие вызвало неудовольствие.

А еще, оказывается, она имеет власть над де Турнелем. Над этим волевым, суровым, гордым норманном. Он не так равнодушен к ней, как пытается казаться. Удивительно... и так необычно.

Она поднесла руку к губам, вспоминая все подробности того поцелуя. Его язык у нее во рту... Кто бы мог подумать, что это окажется так приятно.

Неожиданно за дверью послышались поспешные шаги, и в спальню влетела Сара, – совсем непохожая на себя, раскрасневшаяся, со сверкающими глазами.

– Миледи!

– Что случилось?

– Ох, миледи!.. – Сара вдруг начала плакать. Даже не плакать – рыдать. Эдель вскочила и подбежала к ней.

– Сара! Ради бога!.. Что случилось?

Но старая экономка не отвечала. Она уткнулась головой в плечо госпожи, пытаясь что-то произнести, – однако рыдания не давали ей вымолвить ни слова.

Эдель не на шутку испугалась. Что с Сарой?!

И тут раздался детский голосок, заставивший ее вздрогнуть всем телом.

– Мама!

Нет, конечно, ей просто послышалось. Или это какой-то чужой ребенок, случайно поднявшийся в башню и зашедший в эту комнату. Он потерялся и зовет свою маму...

Она медленно повернулась на голос, – и ноги ее едва не подкосились. В дверях стоял ее сын.

– Мама, – повторил он.

– Боже всемогущий! Дик!!

Она бросилась к сыну и прижала его к себе; слезы так и брызнули из глаз. Ее сын заговорил! Хвала Всевышнему, заговорил!..

Она уже не надеялась на это. Не чаяла когда-нибудь услышать его голос, хотя в глубине души самым огромным ее желанием было услышать именно это слово – «мама». Такое простое, выговариваемое так легко всеми детьми... Но для Эдель это было нечто волшебное, чего на свете не существует; это было как взлететь под облака, как увидеть в полной темноте, как ожить после смерти...

Она рыдала навзрыд вместе с Сарой; слезы ее капали на лицо Дика, на его темные кудри. Он стоял смирно, будто чувствуя, что не нужно сейчас вырываться, что эти материнские слезы не горькие, а сладкие, и несут в себе не печаль, а радость...

Чуть позже Эдель бежала по ступеням вниз, во двор, разыскивая мужа. Она нашла его на конюшне; он сам седлал своего вороного, видимо, собираясь выехать.

Как ни были легки шаги Эдель, он услышал их и обернулся. Лицо его было сосредоточено и, как обычно, сурово. Но это не остановило Эдель. Она не раздумывая бросилась к нему, повторяя с восторгом:

– Дик заговорил, Дик заговорил!

– Правда, миледи? Я очень рад.

Знай Эдель его чуть меньше, она бы решила, что ему все равно. Но она заметила, что лицо его немного смягчилось, в обычно холодном голосе проскользнули теплые нотки. Он был рад, в этом не было сомнений!

Ее душа вдруг потянулась к этому мужчине. И, прежде чем сама осознала, что делает, в каком-то безотчетном порыве, она обвила его шею руками, пригнула к себе его голову и поцеловала в губы.

Она не ожидала отклика, тем более такого быстрого; но он ответил, причем стремительно перехватил инициативу Эдель, и она с радостью ощутила, что поцелуй становится таким же чудесным и захватывающим, каким был предыдущей ночью. Он крепко прижал ее к себе, его руки потянули ворот ее платья, губы сместились на шею. О, как же это было приятно – его горячее дыхание на нежной коже, прикосновения губ... Она будто начала воспламеняться; воздуха в груди не хватало, он казался Эдель раскаленным.

Ей вдруг захотелось большего, – захотелось, чтоб и грудь была обнажена, чтоб муж касался и целовал и ее. Соски даже заныли от этого желания, они просили ласки, как и все ее пылающее тело. «Боже, прости мне, если это грех, но я так хочу этого!»

Но он вдруг резко отстранился. Он отпустил Эдель, и она бессильно прислонилась к столбу, поддерживавшему крышу конюшни, – ноги не держали ее.

– Миледи, мне нужно ехать, – сказал граф. – Если мы будем продолжать,