В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

— Простите, повторите, пожалуйста, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не растерянно.

— Я спрашивал, устроят ли вас новые условия поставки — на две недели раньше исходного графика?

— Да, конечно, — отвечает Никита, хотя не до конца уверен, что именно только что одобрил, и ловит на себе короткий, оценивающий взгляд одного из своих же сотрудников, сидящего чуть поодаль.

С той субботы в кафе на Тверской прошло несколько дней, и внутри до сих пор непривычно, почти пугающе легко — будто наконец сбросил вес, который таскал на себе так долго, что успел забыть, каково это — идти налегке.

Он думает о Вере. О том, как показать ей, что что-то меняется, — не словами, которые всё равно под запретом, а временем, поступками, той самой заботой, о которой говорила мать. Может быть, завтра предложить съездить куда-нибудь вдвоём. Может быть, просто быть рядом чаще, без напряжения, без прежней вины, отравляющей каждое совместное утро.

Домой он возвращается позже, чем рассчитывал, — и дом встречает его непривычной, слишком глубокой тишиной.

— Вера? — зовёт он, поднимаясь по лестнице, заглядывая в спальню, в мастерскую. Пусто.

Он звонит на её телефон — механический женский голос сообщает, что абонент недоступен. Звонит ещё раз, потом ещё, с растущим, необъяснимым беспокойством, которое не может унять никакими логическими доводами вроде «наверное, просто вышла проветриться» или «может, у Наташи задержалась».

Часы идут медленно, невыносимо медленно. Он звонит матери — та тоже не знает, где Вера, так как уехала в город по своим делам, но в её голосе появляется та же тревога, что и у него самого. Пишет Наташе — короткий, вежливый ответ: они не виделись сегодня.

К полуночи Никита уже не может усидеть на месте. Выходит во двор, меряет шагами пространство между домом и воротами, снова и снова набирая её номер, слушая одни и те же длинные, безответные гудки, а потом — автоответчик.

Где ты? Пожалуйста, где ты?

Он звонит в две ближайшие больницы — нелепо, зная заранее, что это, скорее всего, паранойя, но не в силах остановить себя, — дежурные врачи вежливо отвечают, что пациентки с таким именем не поступало. Он открывает карты на телефоне, бездумно всматриваясь в улицы города, будто способен разглядеть её оттуда одним усилием воли. На секунду всерьёз обдумывает сесть в машину и просто ехать наугад по местам, где она могла бы быть, — и только трезвый голос разума останавливает его: если она где-то появится, а его не будет дома, это будет только хуже.

Мысли скачут в худшую сторону — авария, ограбление, что угодно, — и он ненавидит себя за то, что не может унять эту накатывающую, иррациональную панику, хотя разумом понимает: скорее всего, у неё просто разрядился телефон.

Около часа ночи вдалеке на дороге показываются фары — такси, замедляющееся у ворот дома. Никита бросается туда быстрее, чем успевает подумать, сердце колотится где-то в горле.

Машина останавливается. Дверь открывается, и оттуда выходит Вера — на своих ногах, но что-то в её движениях слишком осторожное, слишком выверенное, будто она контролирует каждый шаг ценой огромного усилия.

Облегчение накрывает его на долю секунды — а сразу следом приходит злость, горячая, неконтролируемая, замешанная на многочасовом страхе, который не находил выхода.

— Где ты была?! — его голос срывается на крик, в котором пополам страх и ярость, хотя где-то на дне сознания уже понимает: это неправильные слова для этого момента, но остановиться уже не может. — Я обзвонил уже всех, кого мог! Почему ты не берёшь трубку?! С кем ты встречалась?! Посмотри на себя — во сколько ты вообще возвращаешься домой?!

Вера смотрит на него — и что-то в этом взгляде, сухом, вымотанном, лишённом даже раздражения, заставляет его на секунду замолчать.

— На каком основании ты допрашиваешь меня, Никита?

— На том основании, что ты моя жена! — вырывается у него, и он тут же слышит, как это звучит со стороны — властно, по-отцовски, ровно так, как он поклялся себе никогда не звучать.

Она смотрит на него ещё секунду — и то, что вырывается следом, не похоже на крик, скорее на ровную, ледяную констатацию, куда более разрушительную, чем любой скандал:

— Жена?.. Нет. Я никогда ею не была.

Слова падают в тишину двора тяжело, как камни, и Никита ещё не успевает найти, что на это ответить, — когда замечает, как лицо Веры вдруг теряет всякое выражение, а тело обмякает, будто выключили питание.

— Вера!

Он успевает поймать её за секунду до того, как она оседает на землю, — подхватывает под спину, под колени, чувствуя, как бешено колотится собственное сердце, как дрожат руки, не желающие слушаться.

— Вера! Вера, посмотри на меня! — голос срывается на что-то похожее на мольбу, но она не отвечает — веки опущены, дыхание ровное, но сознание явно куда-то ушло.

Он поднимает её на руки — легко, будто она ничего не весит, хотя сам едва держится на ногах от паники, — и бежит через двор, через дом, наверх, в спальню, укладывает на кровать, дрожащими пальцами набирает номер семейного врача.

— Пожалуйста, срочно, — говорит он в трубку, и голос предательски дрожит. — Моя жена потеряла сознание. Дыхание есть, пульс нормальный, но она не приходит в себя.

Врач приезжает минут через двадцать, которые Никита проводит на коленях у кровати, сжимая её руку, шепча её имя снова и снова, будто это может ускорить её возвращение. Когда она наконец приходит в себя — слабо, медленно моргая, не сразу понимая, где находится, — он чувствует, как из груди разом выходит весь воздух, который он, кажется, не выдыхал последние полчаса.

— Сколько она уже так — плохо спит, плохо ест? — спрашивает врач, измеряя давление, не поднимая глаз от прибора.

— Не знаю точно, — признаётся Никита, и это признание жжётся сильнее, чем следовало бы. — Несколько недель, наверное.

— Несколько недель, — повторяет врач без осуждения, просто констатируя факт, но Никите от этого не легче. — Организм не резиновый. Рано или поздно он выставляет счёт.

— Это серьёзно? — Никита старается, чтобы голос звучал ровно, и не уверен, что получается.

— Единичный эпизод — не о чем беспокоиться, если сделать выводы, — врач убирает тонометр в сумку. — Но если подобное продолжится, я бы рекомендовал полное обследование.

Врач осматривает её ещё какое-то время, задаёт ей вопросы про сон, про еду, про стресс — и Никита слушает ответы (точнее, их отсутствие — Вера отвечает односложно, неохотно) с нарастающим, тяжёлым чувством вины. Как же он не заметил? Столько