В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

После той ночи у Самойловых Никита ждёт от Веры чего-то — холода, нового отдаления, ещё одной стены, — но вместо этого происходит нечто, к чему он оказывается совершенно не готов: она с головой уходит в работу.

Каждое утро она уезжает на встречи с дизайнерами, поставщиками тканей, потенциальными партнёрами для будущего бренда, о котором Никита раньше слышал лишь мельком, никогда не воспринимая всерьёз. Возвращается поздно, воодушевлённая, с горящими глазами, рассказывает — если он спрашивает — короткими, вежливыми фразами, оставляя львиную долю дня где-то за пределами его досягаемости.

Он должен был бы радоваться. Она наконец нашла то, что заставляет её чувствовать себя живой, — именно то, чего он сам лишил её, женившись без любви, но с целым набором чужих условий. Вместо этого внутри него нарастает нечто вязкое, неприятное, чему он поначалу отказывается давать имя.

Однажды вечером она возвращается особенно воодушевлённая — один из крупных поставщиков тканей согласился на выгодные условия для её первой небольшой коллекции. Она рассказывает об этом за ужином, оживлённо жестикулируя, впервые за долгое время не сдерживая себя привычной вежливой сухостью.

— Представляешь, они готовы дать образцы бесплатно, просто чтобы посмотреть, что получится, — говорит она, и глаза у неё блестят так, что Никита на секунду забывает, как дышать.

— Здорово, — отвечает он, но что-то в его голосе выходит суше, чем он хотел бы, будто радость за неё борется внутри с уже привычным, неприятным ощущением, что эта радость принадлежит не ему, а какому-то Дмитрию, какому-то поставщику, какому-то целому миру, куда его не приглашают.

Вера замечает эту сухость — он видит, как гаснет часть воодушевления в её лице, — и остаток ужина проходит в неловком, взаимном молчании. Никита ненавидит себя за то, что не смог просто порадоваться вместе с ней, без примеси собственной уязвлённой гордости.

Как-то вечером, слыша, как она отвечает на сообщения от поставщика тканей уже после полуночи, он не выдерживает.

— Ты и с телефоном теперь спишь? — бросает он, проходя мимо, и тут же слышит, как неприятно, мелочно это звучит — особенно после всех клятв не давить, не требовать.

Вера не отвечает — просто убирает телефон. Никита ненавидит себя за эту реплику, но что-то внутри уже требует продолжения, будто короткая вспышка раздражения открыла клапан, который теперь трудно закрыть обратно.

В другой раз, наблюдая, как она тщательно выбирает образ для очередной деловой встречи — деловой, но со вкусом, — он цедит что-то про декольте, не слишком уместное для встречи с поставщиками тканей. Вера не удостаивает его ответом, просто берёт сумку и уходит, оставляя вопрос повисать в воздухе вместе с его же стыдом.

Что со мной происходит, — думает он, оставшись один в пустой спальне. Она наконец счастлива хоть чем-то — а я цепляюсь к мелочам, будто мне мешает именно это счастье, а не что-то другое.

Он пытается разобраться в себе честно, без привычных оправданий. Дело не в декольте и не в телефоне. Дело в том, что впервые за всё время их брака Вера принадлежит чему-то, что не имеет к нему никакого отношения, — и эта мысль пугает его сильнее, чем он готов признать. Он привык быть либо причиной её боли, либо причиной её сдержанной, вежливой терпимости. Мысль, что теперь есть целая часть её жизни, где он попросту не нужен, отзывается почти физической паникой.

Раньше, пока она была несчастна, он хотя бы знал своё место в этой картине — источник вины, объект осторожного терпения. Теперь, когда у неё появилось что-то своё, не связанное с ним вовсе, он вдруг понимает: возможно, она вообще способна прожить без него полноценную, счастливую жизнь. Эта мысль должна была бы радовать — доказательство того, что она исцеляется. Вместо этого она пугает его до дрожи, обнажая собственную незащищённость, которую он всю жизнь тщательно скрывал за уверенным фасадом наследника.

В один из дней он замечает у окна кабинета машину — незнакомую, которая останавливается у ворот. Из неё выходит Вера, а следом — мужчина, о чём-то оживлённо разговаривающий с ней, судя по жестам, обсуждающий что-то деловое. Они прощаются коротко, по-рабочему, обмениваются, кажется, парой финальных фраз о деталях заказа.

Никита стоит у окна, чувствуя, как внутри разгорается что-то тёмное, беспочвенное, совершенно не поддающееся логике. Он знает — знает точно, — что это, скорее всего, обычная деловая любезность, коллега подвозит коллегу после совместной встречи. Но знание снова не помогает. Тело реагирует раньше разума: сжимаются кулаки, учащается пульс, к горлу подкатывает что-то похожее на панику пополам с яростью.

Он спускается вниз быстрее, чем успевает обдумать, что собирается сказать, — и встречает её в холле уже на взводе, глаза горят тем самым, знакомым до отвращения огнём, который он видел в зеркале столько раз, наблюдая за отцом.

— Кто это?! Почему он тебя подвозит?! — вырывается у него прежде, чем успевает остановить себя.

Вера смотрит на него в упор — устало, без всякого удивления, будто ждала этого рано или поздно.

— Какие у тебя могут быть ко мне вопросы?

Простая фраза, произнесённая ровным голосом, — но она бьёт точнее любого крика, и вместо того чтобы отрезвить его, только подливает масла в разгорающийся костёр.

— Вопросы?! Да у меня миллион вопросов! — голос срывается на крик, хотя где-то на самом дне сознания Никита уже слышит себя со стороны и понимает, насколько нелепо, насколько несправедливо это звучит. — Ты пропадаешь на этих встречах, отвечаешь мужчинам среди ночи, а теперь ещё и катаешься с ними в машинах!

— Дмитрий — коллега по поставкам, только и всего, — отвечает она, стараясь звучать ровно, хотя он видит, как напряжены её плечи.

— Коллега, значит! — он делает шаг ближе, уже не в силах остановить эту волну. — А ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны?

— Меня давно не интересует, как что-то выглядит со стороны, — голос у неё дрожит, несмотря на все усилия держаться. — Я слишком долго играла эту роль.

— Значит, теперь тебе плевать, что подумают люди? — он слышит собственный голос будто со стороны, узнавая в нём чужие, отцовские интонации, но уже не в силах остановиться. — А раньше, значит, было не плевать?

— Раньше у меня не было выбора, — отвечает она, и в этих словах — вся тяжесть месяцев притворства разом. — Теперь, кажется, есть.

Эта фраза бьёт больнее всего остального — потому что звучит как прямая угроза, как первый явный намёк на то, что она действительно может уйти, если он не научится держать себя в руках. Но вместо того чтобы испугаться