Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме - Иман Кальби

— Нет…

— Да! Ты уже моя! Хватит играть со мной, Виталина! Я предупреждал тебя! Ты не ценишь мою доброту и уважение! Что ж, наверное, ты та самая женщина, что понимает только силу! Если мне нужно будет показать твое место, рабыня, показать, кому ты принадлежишь, чтобы сделать своей королевой, я это сделаю! Прямо сейчас!

Неужели он вероломно изнасилует? Неужели мой отказ опять превратил его в животное?! Он так делал уже со мной, пытался… Я помню спертый запах затхлой камеры… Его ненависть в глазах…

Нет… Нет… Я не смогу…

В этот момент, когда сознание почти покидает, когда я начинаю тонуть в панической атаке своего близкого падения, рука нащупывает нечто металлическое.

Это подставка под ручки из латуни. Совершенно точно, она стояла на столе перед Хамданом.

Но это я понимаю уже потом. Когда на автомате замахиваюсь и бью его по голове…

Вскрикиваю в ужасе.

Хамдан оседает.

Я кричу, когда вижу, как из-за густых волос стекает тонкая струйка крови на лоб…

Он хватается за место удара. Чуть покачивается и оседает.

Я тут же порываюсь к нему. Трогаю его за лицо, провожу по ране. Пальцы в крови.

— Боже… боже… Что я наделала?!

Дверь с грохотом распахивается.

Голоса, крики, боль…

Я лежу на полу, меня вжимают в него ногами. Руки заламывают.

За волосы дергают.

Взгляд рассеян.

Смотрю на Хамдана. Не могу понять, он в сознании или нет…

Без сознания. Его тело безвольно обмякло и сейчас распластано на полу. Вокруг суетятся слуги.

— Врача! Нужен врач! — кричу я на арабско хрипло и тут же получаю звонкую пощечину.

— Шармута, — слышу рядом женский царапающий голос. Поднимаю глаза и утыкаюсь в прорезь никаба. И столько ненависти из нее сочится…

— Осмелилась покушаться на правителя, а теперь еще и рот разеваешь! Вот теперь ты точно подохнешь! — шипит она, — готовьте диких кошек! Ее смерть должна быть мучительной и поучительной!

Глава 25

Стены темницы давят на меня физически.

Отчаяние шпарит с пульсом, разгоняя кровь, смешивая ее с лютым отчаянием.

Я устала плакать.

Я больше не могу.

Внутри пустыня- меня иссушила реальность этой красивой и жестокой страны…

Я понятия не имею, что с Хамданом, насколько сильно я его травмировала.

Понятия не имею, что ждет меня- но сердце чует, что ничего хорошего…

Со мной не говорят.

Меня просто схватили и кинули в это затхлое темное помещение.

Снаружи, в мрачных лабиринтах подземелья дворца, шепот и стоны. Сколько тут узников? Сколько тут боли? Сколько тех, кто не примирился со своей участью, осмелился бросить вызов их реальности?

Я пытаюсь уговорить свой разум отключиться хотя бы на пару десятков минут. Просто потому, что иначе организм не выдержит, а я почему-то дико хочу выдержать. Мне нужны силы противостоять… В роли рабыни, четвертой жены или приговоренной на смерть мне хочется стоять лицом к лицу со своей судьбой, высоко подняв голову…

И все-таки удается забыться. Тревожная, тяжелая реальность, женские голоса, сливающиеся в единое журчание- шипение…

Я чуть приоткрываю глаза и понимаю, что мне не зря они снятся. Надо мной три тени… Три женщины, облаченные в черное и закрытые с ног до головы…

— Она красива… Поэтому он потерял рассудок, — шепчет одна из них тонким, слегка истеричным голоском.

— Ты глупа, Ширин. Неудивительно, что он быстро тобой насытился, — отвечает вторая. Ее голос я узнаю. Это Фатима, старшая жена, с которой мы уже сталкивались, — в этой девке есть большее, чем просто красота. Она интригует его. И судя по всему, она муалляма (араб. — знающая). Это самое опасное сочетание. Нет ничего опаснее женщины с глубиной моря…

— Что делать, сейида Фатима, — обратилась к старшей жене Ширин с нотками отчаяния в голосе, — когда он придет в себя…

— Если он придет в себя… — произнесла Фатима многозначительно.

Они все вдруг резко замолчали.

— Надо Сабой редко бывают тучи. Но сейчас именно такой день. Улемы в гневе. Члены совета- тем более. Эта чужачка не просто бросила вызов нашим традициям. Своей выходкой, по сути преступлением, она поставила под удар стабильность страны. Если Правитель не оправится? Что будет с троном? Что будет с нами?

— И что же делать? — вдруг послышался голос второй, той, что только смотрела и молчала…

— Все в руках Аллаха, — произнесла протяжно Фатима, — только ему решать…

Я лежала неподвижно, делая вид, что глубоко сплю и даю изучать себя, как насекомое под лупой. Но чутье подсказывало, что «воля Аллаха» будет исполняться здесь и сейчас отнюдь не силой провидения, а решением тех, кто вполне себе приземлен…

* * *

Песок вокруг дрожал от полуденного зноя. Воздух был густ, как смола, и пах медью — кровью старых веков. А может это мне так казалось. Над помостом стояли ряды мужчин в белых бурнусах, лица скрыты тенью. Только глаза — черные, неподвижные, как у хищников. Я догадывалась, что это члены совета. Те, кто еще накануне вынужден был слушать меня, а сейчас… Сейчас они были готовы исполнить приговор, который вынесли сами…

Я старалась не думать о том, что… стою в клетке. Ее решетки нагреты солнцем, словно само небо решило прижечь грешницу. Мое лицо закрыто тонкой вуалью. Надеюсь, им не видно, как дрожат мои пальцы, сжимающие край ткани. Шелк, пропитанный потом и песком, прилип к коже.

По знаку стража с другой стороны клетки открывают узкий люк. Из тени выводят кошек — пятнистых, гибких, с глазами, сияющими янтарем. Не львы и не тигры — пустынные хищницы, которых ловили для зрелищ. Они двигаются бесшумно, как сама смерть — красивая и равнодушная. Жестокая…

Толпа стихает. Только звон колокольчика на шее зверя нарушает тишину. Эти твари не вершат правосудие. Они- инструмент в руках кровожадных хозяев… Один из старейшин выходит из толпы мужчин и торжественное, почти сакрально старейшин произносит:

— Пусть Аллах рассудит, чья душа чище — человеческая или звериная, — произносит злобный старик и зажигает какое-то благовоние. Ладан. Запах вечности. Или смерти… — я говорил ему, что женщина- это порождение шайтана и слушать ее- путь в бездну. Он не послушал… теперь… Теперь мы все под угрозой!

Я узнаю этот голос. Это тот бородач, что увещевал на совете, что сажать за стол женщину и идти у нее на поводу- путь в никуда. Теперь он на коне. Доказал свою правду…

Я поднимаю голову. Не кричу. Не молюсь. Только смотрю на солнце, будто в нем есть ответ.

Кошка приближается, почти ласково, вдыхает мой запах, обходит кругом —