Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме - Иман Кальби

Я удивляюсь, что он знает так много мелочей. Я отвечаю уклончиво, но честно: Россия — это длинный разговор, в котором я — лишь пассажир. Он слушает, будто собирает пазл.

— Почему эпидемиология? Мне сказали, что ты можно сказать, спасла целую деревню. Удивляешь, Виталина… И не только меня…

— Хотела помогать людям…

— Или славы? Тщеславие?

— Скорее интерес к миру. В эпидемиологии важнее всего — понимание населенной среды. Вирусы — лишь маркеры слабых систем.

Он кивает, не делая выводов. В его взгляде — намеренная отстраненность: он слушает не ради любопытства, а ради игры. Игра эта — большая.

— Что там в той деревне, где ты была? — спрашивает он вдруг. — Нарочно спрашиваю прямо: какая у нее история?

Я тут же вспоминаю лица в пыльных домах, запах коровьей мочи и старых трав, пустые глаза детей и тихие, как шёпот, рассказы стариков. Там было что-то странное: лихорадка, сыпь, странные провалы в памяти. Я говорю об этом сухо, как врач: симптомы, тесты, предположения. Но когда проговариваю имена болезней, он поправляет, как будто у него есть свои данные.

— Ты думаешь, это природное? — спросил он. — Или кто-то помог этому появиться?

Я молчу. Вопрос опасный. Я не наивна. На Востоке, как и в политике, многое делается руками тех, кто привык держать власть. Я видела, как болезни могут быть и следствием, и инструментом.

— Я думаю, что эта земля слишком древняя, чтобы давать ответы слишком прямо…

Он отставляет вилку, и в его движении — пауза, в которой прячется то, ради чего весь этот спектакль и создан: правда.

— Тебе хочется узнать, что ты здесь делаешь, Виталина. Я привык к прямолинейности и в тебе тоже вижу к ней склонность. Я вошел во дворец при помощи оружия, — говорит Он спокойно. — Когда Хамдан был без сознания. Это позволило мне быстро установить над ним контроль.

Мое сердце делает шаг к горлу, но мозг выдыхает и предлагает рационализацию: он не пришел насиловать порядок, он пришел привести порядок. Но это тонкая линия.

— Ты думал захватить? — спрашиваю я вслух, потому что не люблю молчание, которое пахнет угрозой.

Он улыбается без улыбки.

— Нет, — отвечает он. — Захват власти не приносит мне того, что мне нужно. Я пришел, чтобы укрепить ее. Чтобы увести риск в сторону. Мы — не те, кто срывает корону, — говорит он, — мы те, кто ее полирует. Я хочу, чтобы эта земля была цельной, мирной и процветающей. Обеспечить себе я это могу только укреплением власти законного правителя. Хамдан здоров. Сотрясение мозга оказалось несильным. Он приходит в себя. Так что теперь можно поговорить о государстве, а не только об эмоциях…

Он рассказывает о расчетах: о силах, которые могли бы ввести хаос, о маргинальных группах, которые могли бы воспользоваться слабость Хамдана, о том, как внешние игроки смотрят на Сабу и как важно сохранить лицо, чтобы не впустить иностранный интерес. Для него власть — инструмент баланса. Для меня — ответственность, которую я почти по ошибке разделила…

— Почему я здесь? — спрашиваю прямо. Он сам предложил такой формат…

Он отвечает. И его ответ сжимает воздух в комнате до боли:

— Ты останешься у меня аманатом.

Слово — аманат — ударяет по мне, как острый край ножа. Это не просто «гость». Это залог, заключение, обязанность чужой совести. Это означало: ты — гарантия сделки. Ты — предмет, чья жизнь зависит от соглашения между мужчинами. В этом статусе был когда-то Хамдан в России в доме моего отца…

— Я не принцесса. У меня нет ценности, чтобы стать залогом…

Он гладит бокал, и в его жесте — мужская усталость и арбитраж. А еще улыбка.

— У тебя есть ценность, Виталина. И ты сама это прекрасно понимаешь…, - говорит он ровно. — Моя цель — укрепить Хамдана. Если он женится на моей сестре — это будет выгодно и для меня, и для страны… Вопрос в том, что именно ты заставишь его на ней жениться…

— Как?

— Тем, что я оставлю тебя живой, — режет, — если он и правда тебя любит, то он пойдет на размен… А я, со своей стороны, отпущу тебя на родину. Это, можно сказать, моя благодарность тебе за благоразумие…

Я смотрю на него и вижу не просто человека, который торгует судьбами. Ему нужна третья сила, альянс через браки, как в старых сказках; он играет свадьбой как картой. Он запустил механизм, в котором я — пешка и одновременно ключ.

— Ты угрожаешь мне, — говорю я спокойно, но где-то в голосе проскальзывает лед.

— Я даю выбор, а это намного ценно. В нашем мире выбор есть только у тех, кого уважают, — поправляет он. — Реальность часто маскируется под угрозы. Аманат — это не только плен. Это гарантия. Ты — гарантия, что договор состоится. Я сохраняю твою жизнь, потому что интересы моей семьи и интересы региона важнее любого человеческого желания.

Слова звучат почти как комплимент, но я слышу за ними раскладку фигур на доске. Я — идеальная, потому что моя жизнь не имеет здесь корней, и по ней можно считать цену. Я — ошибка, в которой они нашли выгодный рычаг.

Я молча пью вино. Видимо, вольнодумство и свобода Ихаба и в том, что в его пространстве не действуют косные законы Сабы. В моем профессиональном кодексе — не делать поспешных выводов. Я проверяю факты. Он говорил, что входил в дворец с вооруженными силами. Это правда. Значит, у него были ресурсы. Значит, его слова — не пустые угрозы, а предписание возможностей. Он не будет действовать чрезмерно, если его планы не нарушат интересы. Но если интересы не совпадут — он легко может уничтожить меня, как лишний фрагмент.

— Вернемся к той странной болезни в нашей стране, Виталина, — резко переводит тему. Специально…

Мы ведем долгий, внимательный разговор. Он расспрашивает меня о детальном течении эпидемии, когда начались первые симптомы, какие лекарства были в этой деревне. Я рассказываю, осторожно и подробно, потому что это моя профессия и моя защита. В ответ он дает свои наблюдения: кто мог организовать искусственное распространение паники, кто мог закрыть пути поставок, чтобы создать ощущение изоляции. Его слова — как тест на мою внимательность. Я понимаю, что он использует мои знания не только ради информации, но и ради проверки: не слишком ли я эмоциональна, могу ли я быть расчетливой. Он хочет знать, с кем имеет дело.

Ночь становится глубже, и разговор уходит в