В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест

Да, я могу попытаться обивать пороги других клиник, пытаясь найти альтернативу «дорогостоящему лечению», которое оказалось, по сути, фальшивкой. Но как отличить то, что фальшивкой не будет? Я ведь совершенно в этом не разбираюсь... Да, я могу звонить, узнавать, искать в интернете, возить маму по докторам и консультациям… но ведь это время. И состояние у мамы не самое лучшее. Это сегодня повезло, но изматывать ее поездками и ходьбой – не самая лучшая идея. А время не ждет.

Его почти уже не осталось.

Сколько пройдет дней прежде, чем найдется что-то приличное? Прежде, чем кто-то обрадует тем, что действительно сможет нам помочь? Причем не за сказочные суммы? Я не знаю. А бывший предлагает готовую проверенную клинику с хорошими специалистами. Причем прямо сейчас, без отсрочек.

Так имею ли я право жертвовать благополучием и здоровьем матери ради собственной гордости? Или рискну, чтобы не стать обязанной бывшему?

Ответ очевиден.

– Спасибо, я поговорю с мамой сегодня, – отвечаю.

Мы спускаемся вниз, выходим из больницы. Всё это время продолжаем набирать дочерей. Но те по-прежнему не отвечают.

Кажется, нас обоих обманули.

Но если со мной такие игры и могут прокатить, то с Елисеем вряд ли. Он жмёт отбой, глядя на меня мрачно.

– Что-то доченьки совсем берега попутали, – цедит, – ты знаешь, где этого Сикорского искать?

Качаю головой.

– Видимо, в самой академии, где девочки проходят аспирантуру. Да вот только… не факт, что он вообще там, да и не пустят нас без пропуска или приглашения. И что ты ему скажешь? Вы вымогаете взятку у моей дочери? Так, что ли? Сомневаюсь, что он признается.

Мужчина игнорирует мои сомнения.

– Меня пустят. Поедешь? – открывает для меня дверцу авто.

Киваю. Как иначе? Я и сама задумывалась над тем, чтобы побеседовать с этим бессовестным взяточником. Не сомневаюсь, что девчонки сказали правду. Больше всего меня вымораживает, что они не признались во всём сразу, а решили сделать по-своему…

Елисей заводит мотор, что-то ища в телефоне, затем прикладывает его к уху. Слышу длинные гудки, затем кто-то отвечает.

– Подскажите, профессор Сикорский на месте сегодня? – спрашивает бывший своим «официальным» тоном, от которого мне хочется невольно выпрямить спину.

Мужчина несколько секунд ждет ответа, затем коротко кивает.

– Благодарю, – жмет отбой и смотрит на меня. – На месте наш взяточник.

– Что ты собираешься ему сказать? – хмурюсь.

Елисей недобро улыбается.

– Я знаю, как разговаривать с такими людьми, не переживай.

Очень надеюсь. Иначе выйдет неприятный конфуз, и Вере в аспирантуре станет еще хуже. Еще чего не хватало… Девчонки учились нормально. И в школе, и в академии. Если поначалу я помогала, прививала им любовь к учебе, в чём-то заставляла, или даже наказывала за лень, то к старшим классам они поняли сами, что учеба – их путь к лучшей жизни. Везёт в этой жизни не всем, а вот тот, кто прогрызает себе путь старанием, тот добивается многого.

И дочери добивались изо всех сил. А я помогала по мере возможностей. Львиная доля алиментов и заработка шла на обеспечение девчонкам комфортного учебного процесса. Я не отказывала им ни в чем, порою ущемляя саму себя. И дочери оправдывали усилия. Более чем.

Поэтому я понимаю Веру, как никто. Она и старалась больше всех, изо всех сил пробивая себе дорогу в стоящую профессию. И тут какой-то старый алчный хрен, который решил одним макаром просто взять и зарубить все старания на корню…

– Слушай, – вздыхаю, глядя в сторону, – далась тебе эта аспирантура, скажи? Если ты обещал устроить дочек в хорошую клинику, так устрой и без аспирантуры, к чему она вообще? У них уже три красных диплома по специальностям… Они могли бы уже работать и зарабатывать. А ты своими условиями сам поощряешь сидеть у тебя на шее.

Слышу, как он хмыкает. Машина сворачивает на улицу, ведущую к академии.

– Скажем так, это наш с ними очень давний договор, Аль. Дочки пообещали мне высот в учебе, а я в ответ пообещал им карьерных, если они выполнят своё обещание. Вот они и выполняют, никто их не заставлял, это только их желание. И я от своих слов не отказываюсь. Дочери будут трудоустроены сразу по окончании аспирантуры, я уже договорился с той самой клиникой, куда повезу завтра тебя и свою тёщу.

– Она тебе не теща, – цежу.

Больше возразить нечего.

– Пока что нет, – улыбается, – но всё впереди, Аль.

Поворачиваю голову, смотрю на него зло. Медленно выдыхаю, давя в себе негатив. Хочется влепить ему пощечину. Никогда никого не била, но ради этого самодовольного мужика готова сделать исключение.

Но из принципа не стану. Нас просто связывает прошлое и общие дети. На этом всё. Только поэтому я терплю его рядом.

Всё ради детей. Ради моих отчаянных, взрослых, но глупых девчонок, которых я выстрадала с болью, слезами и бессонными ночами, и которых просто не могу бросить в беде. Никогда не брошу, даже если это будет в ущерб себе самой.

На то я и мать.

Елисей тормозит возле знакомого здания академии, и одновременно у меня кармане вибрирует телефон. Смотрю на экран, и быстро жму принять вызов.

– Да, Любаша? Ты почему мне адрес не написала? Я звоню вам, а вы…

– Мам…– перебивает дочь странным голосом, – прости, я не могла взять трубку. У нас тут небольшое ЧП… Вера… ей стало плохо в ванной. Она упала и сильно ударилась. Мы вызвали ей скорую, и сейчас едем в больницу.

26

Ненавижу больницы… эти запахи боли, спирта, хлорки и слёз, облезлые стены и потрескавшиеся кресла в коридорах, гулкие бетонные полы. Казенный дом, полный чужих трагедий.

Казалось, я только что оттуда, и вот снова. Будет ли когда-то конец этим больницам? И каким он будет для меня?

Бледная Вера лежит на кушетке в приемном покое. Глаза закрыты, левая рука в районе запястья перевязана толстым бинтом, на голове – упаковка сухого льда.

Я врываюсь в приемный покой, как ураган, вижу ее, и сердце делает болезненный кульбит. Внутри будто что-то надламывается хрупкой ненадежной веткой. Мне хочется, чтобы все это было лишь сном.

Я не хочу видеть, как страдают мои дети… лучше бы я сама тысячу, миллион раз страдала за них…

Елисей не отстает, но