В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест

Моя бывшая свекровь тяжело дышит, прижимая к боку крокодиловую сумку от Диор.

Она видит Веру на кровати, затем переводит взгляд на меня.

– Что, еще не наигралась в мать-одиночку? – шепчет с хриплой злостью. – Что еще должно случиться, чтобы ты поняла…

– Ну хватит уже, хватит! – перебиваю ее не своим голосом, в котором слышна неприкрытая угроза. Приподнимаюсь с кровати. Очередной перепалки мне тут не хватало…– Убирайтесь отсюда и больше не смейте лезть в мою жизнь! Хватит с меня уже вашей благотворительности! Хватит!

Вера открывает глаза, поворачивает голову и смотрит на родственницу.

– Ба…– выдыхает сонно, – а ты говорила, что Сикорский твой друг, что ты всё порешаешь… обманула?

28

Вера Семеновна хмурит тонкие брови.

– Ты не в себе, Верунь…– бормочет озабоченно, – и мама твоя тоже, – выразительно смотрит в мою сторону, – ей тоже надо отдохнуть, подумать, прийти в себя… а то слишком много испытаний на ее голову свалилось в последнее время, да, Алечка? И ты еще пожалеешь о своих словах…

Морщусь от знакомой боли в висках, жалея, что не захватила обезболивающие. Хотя, я же в больнице, могу и попросить. Так, погодите-ка, что сказала Вера? Друг? Обещала?

Сикорский – приятель Веры Семеновны? Интересно.

Поднимаюсь с кровати, запахиваю больничный халат.

– Вера, ты как?

Дочка кивает, на секунду прислушиваясь к себе. Свекровь, несмотря на мои слова, шагает в палату, как к себе домой. Шлепает на тумбу возле кровати внучки тяжелый бумажный пакет, из которого доносится запах чего-то жареного.

– Поясните про друга, Вера Семеновна…– протягиваю, стряхивая с себя сонливость.

Женщина демонстративно отворачивается и присаживается на край кровати Веры, глядит ее по руке, смотрит с жалостью.

– Бедная моя девочка, как же ты так, а? – причитает со вздохом.

– Я упала, бабуль, – отзывается та, приподнимаясь, – упала… вода из крана плюнула на кафель, и у меня нога поехала. А в руках ножницы были, и вот…

Смотрю на неё напряженно. Упала? На самом деле? Но, кажется, не врёт. Да и с чего бы ей врать теперь, когда всё и так понятно? Ведь очень просто выяснить. Она же всё-таки врач, понимает, чем могут грозить подобные выкрутасы.

Нет, она не могла покуситься на собственную жизнь. Я чувствую это нутром.

Все остальные мысли вылетают из головы. Шагаю к дочери, сажусь на кровать с другой стороны.

– Как голова? Что болит?

– Да вроде ничего, – Вера пытается улыбнуться, и выходит вполне искренне, – так глупо все вышло. Еще и ударилась затылком о бачок. У Машки такая неудобная ванная, ты не представляешь, какая там теснота, мамуль. Так стыдно, что переполошила вас всех, – качает головой, и, кажется, с моей души падает огромный тяжелый камень.

– Тебе нужно вернуться домой, – произношу мягко, – если, конечно, ты готова. Ну потом, после больницы, когда оклемаешься.

Дочка отводит взгляд.

– Пока нет, мам… давай обсудим потом.

– У них и бабушка есть, – хмыкает Вера Семеновна, – которая помогает всегда и не отказывает ни в чем. Уж она-то не выгонит.

– Кстати насчет помощи, – цежу, вскидывая голову, – Сикорский, значит, друг ваш?

– Это не твоего ума дело, Аля.

– Неужели?

Свекровь неодобрительно смотрит на Веру. Мол, ну и зачем ты ляпнула?

– Да, я обещала помочь внучке, – вскидывается, – но не успела, ясно? Не успела! Но собиралась! Какие вообще у тебя могут быть ко мне претензии, дорогая? Твои дети идут за помощью ко мне, не к тебе. О чем это вообще говорит, м-м? Подумай на минутку, если есть чем.

Виски ноют, заставляя меня неприязненно морщиться. Свекровь воспринимает мои эмоции по-своему:

– Понимаешь, да? Сама все прекрасно понимаешь, да только никак признаться сама себе не можешь. Потому что гордость… откуда, казалось бы, а? Разбаловал тебя Елисей, как принцессу, ты себя ею и возомнила!

Поднимаюсь и выхожу из палаты. Мне нужен свежий воздух. И хоть минуту не слышать этого дребезжащего голоса над душой. Схожу в столовую за едой. Вере следует позавтракать.

Торопливо шагаю по коридору. Следом за мной слышатся шаркающие шаги свекрови.

– Аглая, погоди!

Резко оборачиваюсь. Даже в больнице мне нет покоя от этой семьи. Уверена, даже если перееду на северный полюс, эти люди приедут следом и будут плести вокруг меня свои интриги, как стая ядовитых пауков.

– Погоди, – Вера Семеновна тяжело дышит, держась за бок, – бегаешь быстро, как газель, и не скажешь, что под полтос тебе…

Молчу, кусая губы.

– Ты не думай ничего плохого, Аль, – вздыхает вдруг, тянется взять меня за руку, и я от неожиданности позволяю, – я не только за внучку переживаю, но и за тебя тоже… ты мне не чужой человек. Прости, если бываю чересчур резка, но ты пойми…

– Я понимаю, что вам что-то от меня надо, да только никак не пойму что, – выдыхаю.

Она снова хмурит брови.

– Аля. Ну ты же не дура… просто упрямая донельзя. И гордая, как не знаю кто. Я тебе все сказала уже. Всё. Призналась, считай, душу перед тобой распахнула, как на исповеди. А ты все смотришь искоса, подозреваешь в чём-то. Всё проще некуда. Давно всем очевидно, что семья Макаровых разваливается на куски, почти уже развалилась. Надеялись, что и в разводе вы с Елисеем сможете жить нормально, а нет, всё не так. Ты думаешь, внучки только сейчас ко мне за помощью побежали? Баба Вера, помоги-спаси? Нет, дорогая, уже сколько лет и помогаю, и спасаю. И всё знаю, что у них в жизни творится. Побольше тебя, наверное. Так что давай прекращай строить из себя оскорбленную невинность в сорок-то с гаком лет! Подумай о будущем. Одна будешь куковать?

Мне многое хочется ей ответить, очень многое. И по большей мере очень обидное. Но последняя ее фраза неожиданно цепляет за живое.

– Я не для того детей рожала, чтобы одной куковать, Вера Семеновна.

– Вот и я тоже, – отвечает она тихо.

Вокруг нас пустынный коридор. Из палат слышатся негромкие разговоры пациентов, звон посуды, едва различимая песня по радио. Что-то романтичное.

Взгляд свекрови сверлит во мне дыру.

– Долгие годы