В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест

– Ты недооцениваешь любовь, деточка, – смеется свекровь, – тебя-то она простит за всё. И за деньги те, что взяла, и за драгоценности...

– Кстати, ба, ты ведь обещала договориться да? А ведь я Сикорскому деньги отдала. И он их взял...

Меня вдруг трогают за плечо, и я вздрагиваю.

Оборачиваюсь испуганно, вижу за своей спиной Елисея. И как я не услышала его шагов?

Мужчина смотрит на меня, не убирая руки с плеча.

– Я привез твою маму, Аля. Она на приёме у онколога.

– Хорошо, – сглатываю напряженно.

– И деньги я тебе твои привёз, – говорит, – драгоценности тоже.

30

– Но… как? Откуда ты их…

– Взял у Сикорского, предварительно пообщавшись с ним по душам. Он многое мне рассказал, Аль.

– Что?

Мужчина смотрит на меня темным взглядом.

– Моя мать попросила ему устроить Вере проблемы, чтобы Вера потом пошла за помощью к тебе, а ты ко мне.

Моргаю, не понимая толком, что он говорит. Слова как будто текут сквозь меня.

– Что за идиотская схема, Елисей? – морщу лоб в попытке осознать логику бывшей свекрови.

Он пожимает плечами.

– Вот сейчас мы у нее и спросим, – стучит в палату и распахивает двери.

Я беру поднос с подоконника и шагаю за ним.

Вера Семеновна и моя дочь выглядят, как члены Временного правительства в Зимнем дворце после взятия его революционерами. Глаза опущены, обе тут же замолкли.

Я, всё еще под впечатлением от новостей, не могу ничего сказать. Перевожу взгляд с дочери на бывшую свекровь и обратно.

Но, допустим, Вера не знала, что любимая бабушка решила действовать через неё. И что будет, когда узнает?

– Вера Семеновна, – выдыхаю тихо, – Елисей хочет поговорить с вами наедине.

– Привет, пап, – улыбается дочка, сидя на кровати.

Тот мрачно кивает и жестом зовет мать в коридор. Та нерешительно поднимается и идет.

Мы остаемся с Верой одни. Ставлю перед ней поднос с едой. Дочка благодарит и тянется за стаканом.

– Зачем ты взяла мои деньги, Вер? – вырывается у меня.

Я вижу, что она отделалась легким испугом, и прекрасно понимаю, что ущерба, как такового, нет. Царапина и легкое сотрясение. Вера и сама это понимает. Всё-таки врач.

Она берет стакан с какао в ладони, кусая губы.

– Мам, если я скажу, что мне безумно стыдно, ты всё равно не поверишь, – смотрит в стакан, – это, наверное, самое худшее, что я делала в своей жизни... настолько испугалась, что всё, ради чего старалась, кончится буквально в один день... я запаниковала, мам. Мне так плохо было, ты не представляешь как.

И я не спрашиваю, почему она не пошла ко мне. Знаю, что в очень неподходящее время решила указать дочерям на дверь. И вот во что это вылилось.

– А бабушка? – спрашиваю. – Ты ведь к ней сразу пошла, да?

Кивает.

– Бабуля сказала, что поговорит с Сикорским, вроде как он давний друг ее, и они до сих пор общаются. Но так и не поговорила. А он давил на меня, мама, сначала подкатывал, потом начал про деньги заикаться... и я испугалась страшно. До сих пор потряхивает. Не представляю, как в институт возвращаться и опять смотреть на этого человека.

– Твой отец с ним пообщался и вернул деньги, – говорю, и дочка резко поднимает голову.

– Поговорил?

– Да. Раз вернул, думаю, никаких проблем с профессором у тебя больше не будет.

Она улыбается. Сначала нерешительно, но потом широко, искренне... небольшая морщинка между бровей разглаживается, и дочь кажется моложе лет на пять. Она ставит стакан с какао обратно на поднос и протягивает мне руки.

– Я неблагодарная, мам, и жалею очень о многом в жизни. Очень. Ты не представляешь. Мне стыдно перед тобой, я не заслуживаю такую добрую и понимающую мать. Ты слишком хорошая, слишком мягкая и трепетная. Всегда прощаешь, не можешь просто послать, потому что о себе думаешь в последнюю очередь. Ты просто чудо, мам, знаешь. Другой такой просто больше нет...

– Я думаю как раз-таки о себе, – вздыхаю, – если пошлю, то сама потом буду страдать еще больше за свою грубость. Натура такая... характер. Не думаю, что самый лучший. Не умею толком выставлять границы. Но дело сейчас не в этом.

– Я бы вернула тебе эти деньги, мам, – шепчет она с жаром, – заработала и вернула бы... я просто не думала, что ты узнаешь так быстро. Они ведь лежали там тысячу лет.

– Ты могла бы просто попросить, – улыбаюсь слабо. – Хотя тогда мы бы не узнали кое-чего очень важного про нашу Веру Семеновну. Я бы никогда не догадалась, что она даже тебя не пожалеет, Вера.

– Ты о чём?

– Это тебе папа расскажет. Он знает больше меня.

Дверь в палату снова открывается. Непривычно молчаливая Вера Семеновна держится прямо, но на бледном лице видны все эмоции.

Как будто ее мешком из-за угла огрели. Наверняка Елисей не церемонился, высказал матери всё, что думает об ее авантюрах, и как она всех ими достала. И к чему они вообще привели.

– Пап? – моргает дочь. – Бабуль? Что такое?

– Твоя бабуля – настоящий режиссер, – усмехается мужчина, зло глядя на мать, – но если режиссер не рискует ничем, то бабуле пофиг, если кто-то пострадает. Пусть даже родные люди. Она не погнушается ничем.

– Ничего подобного! – отмахивается свекровь. – Хватит делать меня виновной во всём!

– Так значит это не ты попросила своего старого друга устроить внучке «хорошую жизнь», чтобы она маме нажаловалась, а та мне?

Вера Семеновна стоит, как партизан на допросе, поджав губы и сложив руки на груди.

– Ничего подобного! – фыркает. – Сикорский сам не дурак взятки клянчить и за молоденькими студентками поухлестывать! Я тут вообще никаким боком. Так что не надо делать из меня монстра какого-то! Кто, если не я желаю вам всем счастья? Кто, Елисей? Скажешь, плохая у тебя мать? – поворачивается к Вере. – Плохая у тебя бабушка?

Та качает головой, удивленная вопросом.

– Ну вот! – напряженно улыбается Вера Семеновна. – Никому и