В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест

class="p1">Я моргаю и открываю глаза, делаю глубокий вдох. Откуда-то с улицы через приоткрытое окно доносится чириканье птиц, слышен шум от проезжающих машин, кто-то кого-то зовёт, стук каблуков по асфальту.

Тишина рассеялась вместе с моей странной дремотой. Боль в висках тоже прошла. На часах пять вечера. Сколько я проспала? Часа четыре, получается…

Торопливо вскакиваю и начинаю собирать вещи. А ведь даже не поела за день. Пока закидываю в пакет базовый набор, включаю чайник. Желудок сжимается от голода.

Насущные потребности дают о себе знать.

Торопливо жую бутерброд с сыром, переодеваюсь и заказываю такси. Приезжаю в больницу, поднимаюсь на этаж. Елисей сидит на диване в холле третьего этажа. Бледный и осунувшийся, как плохая копия себя прежнего.

Шагаю к нему. Смотрю вопросительно.

– Пока жива, – отвечает он безо всякого выражения, – как и мама… видел твою тоже. Она в восторге от своей палаты и от лечения. Еда тоже нравится.

– Как ты?

Он поднимает взгляд, как будто и правда удивлен этим вопросом.

– А причем тут вообще я? – спрашивает. – Я заслуживаю и большего, Аля. Разве нет?

Кусаю губы. Его красивые, цвета темного топаза глаза сейчас совершенно пусты и похожи на стекло.

– Зачем ты взял в суррогатные матери ее? Зачем, Елисей? Неужели не видел…

– Потому что я был в ней уверен, знал ее, Аля. Думал, что знал. Ну и у Марины уже были дети, опыт суррогатного материнства.

– Как ты вообще дошел до этой мысли, скажи? – шепчу горько.

Он улыбается криво, как будто через боль.

– Мама. Это была её идея. И на тот момент она показалась весьма жизнеспособной… А сейчас… – его странная болезненная улыбка меня пугает, – да и не только сейчас, уже тогда я начинал задумываться, но мама развеивала мои сомнения. Тогда это все и правда казалось чем-то здравым. Но у меня не хватило мозгов осознать, что всё это лютейший бред, Аля. И не хватило совести признаться во всем тебе. А теперь… что теперь? Уже ничего, не так ли? Куда привело меня моё решение? К чему оно меня привело? Я не видел дальше своего носа… я был слеп.

Хрипло выдохнув, мужчина опускает лицо в ладони и начинает глухо рыдать.

34

Меня накрывает минутным ступором. Что-то горькое и пульсирующее растекается внутри расплавленным оловом, а глаза начинают гореть. Поднимаю руку, кладу ладонь на подрагивающие мужские плечи.

Ему больно, и я тоже чувствую эту боль.

Как бы ни винила, как бы ни проклинала за предательство и обман, жалость и сочувствие к близкому человеку не задавить в себе до конца.

Особенно когда ему настолько плохо. Глажу твердые плечи, до боли кусая губы.

Елисей поднимает голову. Так же резко, как две минуты назад опустил ее в ладони. Стряхивает мою руку с плеч.

– Нет, не надо меня жалеть, – смотрит на меня покрасневшими глазами, – ты такая добрая, Аля, что твоя доброта граничит с глупостью. Ни я, ни моя семья не сделали тебе в этой жизни ничего хорошего. Но ты продолжаешь нас жалеть. Всех до единого. Что меня, что мою непутевую мать. Не надо нас жалеть, Аля. Хотя я и понимаю, что ты не можешь просто перестать. Натура у тебя такая, жалеть сирых и убогих. Но мы твоей жалости недостойны. И тебя недостойны тоже. Я это понял. Только что понял. Сегодня у меня просто день открытий...

Он вдруг поднимается на ноги, снова отключая все эмоции. Резко, как тумблером щелкнул. Буквально минуту назад рыдал страшно, дико, по мужски... а сейчас стоит с ледяным лицом. И только красные глаза выдают недавние эмоции.

Елисей тянется во внутренний карман куртки, достает оттуда небольшой пакет, протягивает мне.

— Это твоё, — и шагает к лифту, слегка покачиваясь, как будто вспоминает, как ходить заново.

И мне почему-то хочется его догнать. Схватить за рукав, развернуть к себе и прокричать, чтобы перестал сдерживать эмоции. Что так нельзя. Это копится, копится, а потом выливается в инсульты, инфаркты, в аневризмы... но я просто стою.

Если шагну к нему, он воспримет это по-своему. А я этого не хочу. Не хочу подавать ему надежду.

Да ему я сейчас и не нужна. Елисей должен осознать все самостоятельно. Понять до кончиков пальцев всю ситуацию, в которую себя загнал. Понять и попытаться как-то исправить.

Вот только как? Не имею ни малейшего понятия.

Жизнь, наверное, рассудит.

В пакете нахожу все свои пропавшие деньги и драгоценности. И теперь мне даже интересно, вернул их Сикорский сам, или же пришлось настоятельно поуговаривать.

Утром следующего дня Веру выписывают, и мы собираемся домой. Странно, но мои нервы за эту короткую ночь рядом с дочерью как будто слегка подуспокоились. Сама не знаю, почему.

Наверное потому, что слушала дыхание дочери, лежа с ней рядом, как раньше, много лет назад. И этот мерный родной звук успокаивал тревоги, выметал из головы все ненужное.

Я вспоминала прошлое. Беззаботные дни, когда мы были все вместе, мирно счастливы и не думали о том, что когда-то всё это может закончиться.

И кто же виноват? Кто? Вера Семеновна, которая, настрадавшись на собственном опыте, решила компенсировать его за счет сына? Елисей, который пошел у нее на поводу? Аскольд Петрович и его изначальные комплексы по поводу наследников?

Я не знаю. Но в результате все сбилось в один отвратительный несовершенный ком, который катком проехался по нашим судьбам. Разрушил всё.

Что будет дальше? Жизнь. А время залечит все раны... ну, или нанесет новые. Время покажет.

Вера обнимает меня на прощание.

– Спасибо тебе большое, мамуль. Я загляну к тебе на днях, да?

– Заглядывай, – соглашаюсь, – я понимаю, ты теперь девушка самостоятельная. И сестры твои тоже. Но маму не забывайте, договорились?

Она целует меня в щеку.

– Спасибо знаешь за что, мам? За то, что дала нам наконец того самого пинка, который был нужен очень давно. А то лет нам уже сколько, а все никак не можем отцепиться от маминой юбки. Надо было гнать нас раньше, – улыбается.

Понимаю, что она говорит со всей искренностью, не отводя взгляда, не юля.

– Прости меня еще раз, – добавляет тихо, вдруг посерьезнев, – за всю тут дичь, что я натворила и наговорила. Это будет преследовать меня всю жизнь, мам. Я не