В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест

Какой же долгий лифт...

– Я сдал в трёх, Марина! – слышу за спиной, и мне хочется зажать уши ладонями.

Ну к чему здесь весь этот спектакль? Ну выйдите на улицу, отойдите за угол, в парк... кому тут нужны ваши разборки? Точно не пациентам и не посетителям.

Наконец-то лифт доезжает до моего этажа. Быстро шагаю в кабину и жму кнопку.

В закрывающихся створках вижу, как Марина тянет Елисея за рукав, заливаясь слезами. Он рычит на нее в ответ, глядя с холодом в глазах.

Зябко ёжусь. Теперь ты меня понимаешь, Елисей? Теперь понимаешь, что я чувствовала семь лет назад, когда ты заявил, что любишь и ее тоже? Предательство не нравится никому.

Особенно если ощутить его на собственной шкуре.

И где теперь твоя вторая любовь? Куда подевалась?

Пока еду в лифте, слышу Маринины вопли. Они разносятся по этажам гулким эхом через шахту. Кто ее вообще пустил сюда? Зачем Вера Семеновна рассказала ей про Веру?

Тяжко вздыхаю, прижимая пальцами пульсирующие виски. Надо бы выпить обезболивающего. Скорее бы добраться до дома, сил моих больше нет... да и спала я сегодня очень мало, часа четыре, наверное.

Выхожу на крыльцо, с удовольствием вдыхаю свежий прохладный воздух. Достаю телефон и вызываю такси. Две минуты до подачи.

Пока жду, неспешно спускаюсь с крыльца и иду на парковку. Она в нескольких метрах неподалеку, к крыльцу машины не подъезжают.

Сделав пару шагов, резко оборачиваюсь, снова заслышав какие-то вопли. Они что, уже до первого этажа добрались? Нет, слышится как будто издалека, просто очень громко.

Где-то сверху с грохотом распахивается окно. Запрокидываю голову.

Не успеваю ничего сообразить, как вижу, что на подоконнике показывается знакомая фигура. Руки сами тянутся сделать предупреждающий жест, но Марина с воплем сигает вниз и с жутким стуком приземляется на асфальт в нескольких метрах от меня... в ладони у неё белый букет лилий.

Теперь цветы в брызгах крови.

33

Дыхание застревает в груди, и я не могу сделать вдох. Секунды тянутся бесконечно. Одна, вторая, минута… а потом вокруг меня начинается хаос.

Елисей замирает на крыльце, глядя, как мать его детей осторожно поднимают и погружают на носилки, затем быстро уносят в сторону приемного покоя. Уши режет звук сирен. На асфальте остается кровь и белые цветы.

Зачем? Зачем она это сделала? Как будто и дети ей не важны. Только он, Елисей, который, видимо, оказался настолько неосторожен в словах… но нет, я в это не верю. Я помню, что она говорила и как выглядела тогда, какими глазами смотрела на меня, когда пришла в гости и упрашивала ответить на вопрос – нужен ли мне еще Елисей.

Она его и правда настолько любит… какой-то дикой, ненормальной, больной любовью.

На негнущихся ногах иду к нему.

– Что случилось? – спрашиваю шепотом. – Как?

Елисей смотрит как будто сквозь меня. Смотрит и не видит.

– Не знаю. Я сказал ей, что на этом наше общение закончено. Даже детей не угрожал отобрать… хотя мог бы. Но я ведь не последняя скотина. Я пошел к лифту за тобой, а она рванула к окну. Я не успел. До последнего не верил, что она способна. Марина кричала, или я на ней женюсь, или она прыгнет. Но она и сама в это не верила, я видел по ее глазам. А потом нога соскользнула... Марина цеплялась за окно, и я видел, что не собиралась падать. Но не успел.

Ахаю еле слышно. Ненормальная. И правда ненормальная.

– И как тебя только угораздило, Елисей? – выдыхаю с жалостью. – Как?

Мужчина качает головой, глядя куда-то мимо меня. Наверное, на окровавленный асфальт.

– Не знаю, – хрипит, – не знаю. Никогда не видел её такой. Никогда, Аля. И теперь я наказан. За всё.

Подъезжает полиция, и он шагает к ним. Мне не хочется оставаться, не хочется смотреть на это снова. Сердце усиленно долбится в больные виски, но я закрываю глаза и дышу. Напряженно, глубоко. В воздухе как будто застыл запах соленой крови.

К горлу подкатывает тошнота, и я понимаю, что уйти не выйдет. Быть может, понадобятся мои показания, как свидетельницы.

Но подъезжает такси, и я не могу ничего с собой поделать. Поддаюсь слабости и уезжаю с парковки, закрыв глаза. Откидываюсь на прохладное сиденье и отпускаю от себя все мысли. Но знаю наверняка, что сегодня ночью мне будут сниться кошмары.

Крики – грохот распахнутого окна – удар – кровь. Дура… какая же она дура. Зачем тогда было это всё? Вся эта тщательно спланированная авантюра. Для чего? Чего она добилась? Мне не понять.

Дома, вдали от стен клиники и всего этого горя, мне становится чуточку лучше.

Из глаз струятся слёзы. Нервы дают о себе знать, мой организм просто не выдерживает этой эмоциональной нагрузки. Судорожно ищу таблетки. От боли в висках почти ничего не вижу. Глотаю обезболивающее, запив водой из-под крана, и иду прилечь на диван. Двигаюсь наощупь, по стенам, как будто ослепла.

И только когда голова касается подушки, медленно выдыхаю. Всё, надо просто немного отдохнуть. Совсем немного, а потом взять вещи и вернуться к Вере. Не думаю, что она задержится в больнице надолго. Уже чувствует себя хорошо. Благо, что с ней все разрешилось благополучно.

Вера, хоть и напоминает свою бабушку, имеет в характере что-то и от меня. Ей искренне жаль и стыдно. И это не последний наш с ней разговор. Отношения с дочерями нужно налаживать. Я знаю, что и они не рады нашему разладу. Всё это из-за хитрой бабули, дай бог ей здоровья.

Но мы справимся, прорвемся. Вера сама мне сказала. Так и будет.

Спустя время головная боль плавно проходит, и я проваливаюсь в странную непривычную дремоту. Как будто бодрствую, но в то же время глаза открыты, и я вижу свою гостиную, светлые стены и комод с фотографиями, солнечные лучи на паркете, кружевные тени от тюля. И чью-то темную, подвижную тень, растущую со стороны прихожей.

Поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом Марину. В том же леопардовом пиджаке и сапогах. Грустную и мрачную, без прежнего нахального блеска в глазах.

– Береги его, ясно тебе? – говорит она тихо. – Береги… потому что я не смогла ничего, хотя очень, очень старалась. Ты не представляешь себе, как.