Другая семья моего мужа - Лу Берри

Он лишь ощутил её прикосновение к своему плечу. Услышал вопрос, заданный жалобным, растерянным голосом…

— Папочка… а я?..

Он обернулся к ней. В её глазах стояла такая боль, что показалось, что ему в грудь воткнули пику.

— Что ты? — спросил внезапно севшим голосом.

— Почему ты никогда меня не называл принцессой? Почему не обнимал…

Её голос резко прервался.

* * *

Карина отчаянно пыталась продолжить говорить, но в горле встал удушливый ком. От накатившей обиды она едва могла дышать, а слова уже никак не шли наружу.

Она просто смотрела на отца. Просто вопрошала — одними лишь глазами, но так красноречиво, как не могла бы языком — почему меня ты так не любишь, как ее?..

Карина ещё помнила папу другим.

Тем, кто, приходя с работы, приносил домой её любимые пирожные. Тем, кто заплетал ей совершенно кривые, но все равно милые косички.

Тем, кто делал все, чтобы она не расстраивалась.

Карина помнила, как однажды, когда они наряжали ёлку, она разбила свой любимый шарик. Она плакала так сильно, что даже охрип голос. И тогда папа сказал, что они вместе сделают новый и он будет ещё лучше старого.

Они слепили шарик из глины. Склонившись над ним, вместе, дружно расписывали его красками. Получалось немного аляписто, косо и не очень красиво, но этот шарик Карине был дороже всего на свете.

А потом все изменилось.

Папа перестал приносить ей пирожные, перестал заплетать косички, перестал с ней играть…

Он был рядом, но уже словно бы не с ней.

Карина знала, что папа много работает, поэтому не капризничала. Просто ждала, когда все станет, как раньше…

А в итоге узнала про развод.

Это её напугало. Показалось, что теперь папа точно никогда не вернётся. Тот добрый, заботливый папа, каким она его помнила и любила…

Карина не могла так просто перечеркнуть эти тёплые моменты, не могла взять и забыть…

Поэтому когда папа приехал к школе и пообещал взять их собой в отпуск — она поверила. Поверила всему, что он говорил. Потому что то, что он рассказал про маму, могло хоть как-то объяснить, почему папа так долго не приходил…

Ей проще было поверить в то, что это мама ему запретила с ними общаться, чем смириться с мыслью, что папе они не нужны.

Она не нужна…

Но теперь Карина смотрела на то, как другой девочке папа отдаёт любовь, которой она так от него ждала…

И её сердце разбивалось, разлеталось на миллионы осколков.

— Потому что папа, как видишь, завёл другую дочь и мы ему уже не нужны, — раздался голос Паши в ответ на её вопрос. — Это как с игрушками. Появилась новая — про старые забыл.

Карина хотела зажать уши руками. Хотела ничего этого не слышать, не знать…

Но с губ сам собой слетел вопрос…

— Это правда… папа?..

* * *

Рудольфу хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Все эти годы он жил, не мучаясь угрызениями совести, считая себя во всем правым. Но все эти годы он просто не смотрел, вот как сейчас, в глаза собственным детям, а те не смотрели на него в ответ с такой болью и разочарованием.

Это были очень разные эмоции: Паша скрывал свою боль за напускным безразличием, делал вид, что его ничего не волнует, не задевает. Карина смотрела прямо и откровенно, с неприкрытой болью, что выплескивалась наружу из её глаз, что дрожала в каждой букве и каждом её слове…

Рудольф впервые задумался о чьих-то ещё чувствах, кроме своих собственных.

Но не нашёл ничего лучше, чем сказать:

— Не выдумывайте. Стефания ещё маленькая, ей просто нужно больше внимания и ласки!

И в этот же миг почувствовал, как Стеша сильно потянула его за рубашку, снова капризно привлекая к себе внимание.

— Выгони их! — потребовала она в очередной раз.

— Нет, — словно со стороны услышал он свой собственный голос.

Стефания буквально вспыхнула.

Зло ударила его кулачком в плечо. Выпалила:

— Тогда я пойду к своему длугому папе! И он будет любить только меня! А ты плохой! Ты меня не любишь!

Глава 25

Рудольфу показалось, что какая-то невидимая рука ударила его — сильно, больно, прямо под дых.

Слова дочери врезались в сознание острыми стрелами, раня и дезориентируя.

— Какой ещё… другой папа? — выдохнул Рудольф.

И едва узнал собственный голос: так пугающе, страшно он звучал.

Стефания замерла. Лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами и раздражающе-медленно хлопала ресницами.

— Отвечай, — потребовал Рудольф.

Так грубо, резко, зло, как никогда ещё с ней не говорил.

Лицо Стеши исказилось, сморщилось. Она громко заревела.

В обычной ситуации Рудольф бросился бы успокаивать дочь, стал бы ее утешать, обнимать, говорить ласковые слова…

Но её единственная фраза в нем словно выжгла все живое. Задушила все чувства, все эмоции, превратив душу — в лед.

«Другой папа»…

А Стеша, тем временем, сама кинулась к нему, обняла за ноги, проревела…

— Никакой! Я плосто так, назло сказала! Потому что ты меня обидел!

Рудольф ощущал, как ткань брюк пропитывается чужими слезами. И как постепенно разжимается, расслабляется внутри него пружина, которая готова была взорваться…

Ну конечно, она сказала это просто от обиды и ревности. Маленькие дети такое нередко делают, так что не стоит этому придавать значения. И все же…

В груди словно заноза застряла, мешая выдохнуть с облегчением, забыть сказанное…

— Папочка, плости, — плакала Стефания, сжимая его одежду в своих кулачках, будто боялась выпустить, потерять...

— Иди, играй, — коротко, глухо откликнулся Рудольф.

Она оторвалась от него, посмотрела растерянно, неверяще…

Привыкла совсем к другому — к любви и ласке, абсолютному обожанию. Но сейчас, когда на него смотрели его другие дети, он просто не мог себя заставить как-то утешить младшую.

Словно предавал их у них же на глазах.

Пусть и сделал по факту это уже давно, но вот так, открыто… отчего-то больше действовать просто не мог.

— Так и будем тут стоять в коридоре? — выплюнул недовольно Паша. — Или покажешь свою новую хату, которая тебе стала дороже нашей квартиры?

Сын открыто бросал ему вызов. А Рудольф… не находил в себе сил ответить.

Он махнул в сторону зала:

— Можете пока там устроиться.

Дети прошли в зал, огляделись. Карина — без особого интереса. Она выглядела подавленной, апатичной. Паша — осмотрел все с вызовом и коротко бросил:

— Ну и где мы спать будем?

В комнате