Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

class="p1">— Прежде рядом со мной были лишь те, кто не понимал ни тела, ни сердца. Холодные, шумные, не мои. А ты, Иэр… — его голос понизился, почти коснулся ею самых сокровенных глубин. — Ты — редкость. Мне хочется спрятать тебя от мира. Удержать. Всегда.

Эти слова вошли в неё, как тёплая вода — глубоко, бесповоротно.

Мин И порозовела, наклонилась к нему чуть ближе — грудь мягко коснулась его плеча. Голос её дрожал от ласки:

— А я и не думала, что такая, как я… пыль на дороге… однажды окажется в объятиях господина. Даже если вы когда-нибудь охладеете, я бы всё равно осталась. Хоть бы горничной. Лишь бы быть при вас.

— И`эр…

— Мой…гос. подин…

Они потянулись друг к другу, губами, щеками, дыханием. Его ладонь скользнула вдоль её спины, задержалась в ложбинке талии, ощущая тепло её тела сквозь тончайшую ткань. Она прильнула к нему, впившись пальцами в ворот его одежды, вдыхая аромат его кожи, свежий, с горьковатой пряностью.

Губы их встретились не сразу — лишь прошлись друг по другу, осторожно, сдержанно… но за этой сдержанностью пряталась жажда.

Когда они отстранились, будто невзначай, в глазах обоих стояла влага — но не от чувств, а от напряжения.

Там, под ресницами и шелестом дыханий, каждый держал при себе свою правду.

А за окном, на ветке, птица на мгновение задержалась, склонив головку — как будто пыталась понять эту хрупкую и лукавую игру тел и слов. Но, уловив нотку лжи под покрывалом страсти, вспорхнула прочь, скрываясь в сумеречном воздухе.

А в комнате — тишина, дыхание, приглушённый свет. Тепло тела к телу. И шёпот, похожий на преддверие греха.

Цзи Боцзай был уверен — после их недавнего откровенного разговора Мин И наконец поняла: её жизнь и смерть теперь связаны с ним, и дерзить больше не осмелится.

А Мин И, в свою очередь, подумала, что, раз он сам всё рассказал, то её маленькая жизнь на время спасена.

Оба остались довольны.

Они не разлучались ни днём, ни ночью, как будто срослись друг с другом, ходили по усадьбе парой, всегда рядом. И только когда приблизился день Великого жертвенного ритуала, Цзи Боцзай был вынужден вернуться во внутренний двор, заняться подготовкой.

А Мин И, раскинувшись лениво на бамбуковом шезлонге посреди двора, грызла только что доставленные из северных гор луканы, сладкие и сочные, и одним глазом пролистывала счётные книги поместья.

— Почему у заднего двора такие большие траты? — с недоумением спросила она у тётушки Сюнь. — Что, землю купили?

Тётушка Сюнь покачала головой:

— Это та наливщица вина. Постоянно жалуется на слабость и головные боли, вот и велела закупать дорогущий кровавый женьшень — тело, мол, подправить.

— Этот женьшень же до духоты разогревает… Она его, что ли, как кашу ест? — покачала головой Мин И. Но вмешиваться не собиралась — в конце концов, по её же просьбе ту женщину давно уже не подпускают к Цзи Боцзаю. Мужчина и деньги — хоть что-то должно остаться, сочувственно подумала она.

Но, как назло — стоило ей махнуть рукой, как сама та «женщина» и пришла.

— Сегодняшний кровавый женьшень на удивление хорош, — Тяньинь, появившись во дворе, сразу уселась на каменную скамью напротив Мин И. В голосе её слышалась какая-то странная усмешка. — Вот, принесла немного сестре. Прошу принять.

Тётушка Сюнь чуть заметно нахмурилась.

Отец Мин И ведь погиб как раз на сборе кровавого женьшеня. И теперь эта девица так «вежливо» приносит его в подарок? Это же просто насмешка, колкость, приправленная притворной добродетелью.

Но Мин И и глазом не моргнула, а наоборот, будто обрадовалась, повернулась к тётушке Сюнь и весело спросила:

— Раз она мне его подарила, значит, вычтут из её трат, а распоряжаться им могу я?

Тётушка Сюнь: ……

— По правилам — да, — нехотя подтвердила она.

— В таком случае благодарю от всего сердца, — радостно сказала Мин И, бережно приняв коробочку и с улыбкой придвинула к гостье миску с сочными луканами. — Попробуй, очень сладкие.

Тяньинь была молода, и всё у неё отражалось на лице. Увидев, как Мин И спокойно принимает подношение и даже предлагает ей фрукты, её выражение резко потемнело:

— Сестра, это что сейчас было?

— А? — Мин И с искренним недоумением приподняла бровь. — Что случилось?

— Ты ведь прекрасно знаешь, в каком положении моя семья! И смеешь… смеешь брать такую вещь, чтобы меня унизить?! — Она вскочила, глаза полыхали яростью. — Думаешь, раз ты пришла сюда раньше, я должна называть тебя сестрой? Мы с тобой одинаково безродные, безымянные, ни с чем пришедшие в эту усадьбу! Такие, как мы, даже в главный двор с черного хода не заходят — а ты осмелилась передо мной важничать?!

С этими словами она со злостью опрокинула фруктовую тарелку, с яростным взмахом рукава развернулась и ушла.

Мин И на мгновение застыла, в её голове медленно всплыл большой вопросительный знак.

Она перевела взгляд на тётушку Сюнь, в голосе — полная растерянность:

— А у неё… что там за положение дома?

Тётушка Сюнь едва удержалась от смеха, тихо ответила:

— Её семья занимается земледелием. Как раз на севере гор, где и выращивают эти самые луканы.

Мин И: ……

Честное слово, она и понятия об этом не имела. Её саму всю жизнь разглядывали, выспрашивали, оценивали — а у неё что, было время копаться в чужом прошлом?

Вечером, едва только Цзи Боцзай вернулся, как в полутьме к нему скользнула фигура в полупрозрачной вуали — лёгкая, как дым, тёплая, как лунный свет. Он ещё не успел полностью войти, как она уже оказалась у него в объятиях, мягкая, шелковистая, пахнущая ладаном и вечерним цветением.

— Мой господин… — голос её был тих, с придыханием, будто она и правда только, что проснулась, и вся дрожит от неведомого страха.

Он приподнял уголки губ, без слов подхватил её на руки: — Что случилось?

— Сегодня днём, когда я спала, мне показалось, будто кто-то снова бродит по двору… Я так испугалась, — она прижалась к его груди, пальцы трепетно коснулись его воротника, — этот двор и вправду такой… тревожный…

Цзи Боцзай чуть прищурился: — Разве не говорила ты, что хочешь усилить охрану? Не Сю уже купил несколько надёжных стражников. Откуда тогда взяться чужакам?

— Я и сама не знаю… — её губы дрожали, глаза мерцали слезами. — Но я боюсь, мой господин…

Он мягко рассмеялся: — Пока я рядом, никто не сможет тебя обидеть.

Она спрятала лицо у него на груди, но внутри торжествующе улыбнулась. Всё шло по плану.

Мин И