Спецназ ищет няню. Срочно! - Алекс Коваль

Соня, пошатываясь, цепляется пальцами за край джинсов, с горем пополам расстегивает пуговицу. Тянет собачку вниз. Молния расходится с тихим «вжух». Ткань скользит по округлым бедрам. Я сглатываю вставший ком в горле, наблюдая за этим медленным, гипнотизирующим процессом. Она спотыкается, хихикает, падает на кровать, задрав ноги вверх, чтобы стянуть джинсы окончательно. Потом отшвыривает их куда-то в сторону.

Мой взгляд сам собой скользит по женскому телу. Миниатюрная. Стройная. Тонкая талия, бархатистая кожа, на которой остались розовые следы от швов одежды, и эти черные кружева…

– Жарко… – бормочет она, садясь на кровати, и принимается за кофту.

– Соня, прекрати, – голос у меня хриплый, как у столетнего курильщика.

Но соседка меня не слышит. Или не хочет слышать. Хватается за подол своей кофты и начинает стягивать ее через голову. Движения неловкие, кофта цепляется за волосы, Соня фыркает, ругаясь под нос.

– Да чтоб тебя… Ну и дурацкая вещь…

Когда водолазка наконец летит на пол, на ней остается только черный лифчик. Тонкий, кружевной, который ничего толком не скрывает. Ее грудь поднимается от тяжелого дыхания. Я с шумом втягиваю воздух носом, потому что эта ненормальная решает меня вконец добить.

Одним ловким движением расстегивает спереди застежку лифчика. Бретельки падают с плеч. С облегченным выдохом стягивает с себя эту кружевную тряпочку. Я должен отвернуться. Обязан. Но я смотрю. Просто не могу оторвать взгляд от того, как ее пальчики скользят по белой коже. Грудь у нее красивая, аккуратная, высокая, с розовыми сосками, которые тут же твердеют от прохладного воздуха в комнате.

Тут же чувствую, как кровь отливает от головы и приливает туда, где ей сейчас совсем не место.

– Свобода сиськам! – объявляет Соня, раскинув руки в стороны и плюхаясь спиной на одеяло.

Она смотрит в потолок и глупо, счастливо улыбается. А я стою над ней, как истукан, и чувствую, как трещит по швам моя выдержка.

Проклятье!

Я с силой тру лицо ладонью, пытаясь стереть эту картинку из памяти, но она, кажется, выжжена на сетчатке раскаленным железом. Я мужик, в конце концов, а не робот. Я не железный. И сейчас передо мной лежит желанная, но пьяная женщина с логикой, ушедшей в глубокий минус. И которую я хочу до одури, но взять не могу, потому что я, мать вашу, порядочный человек.

– Соня, – рычу, и мой голос звучит угрожающе низко. – Оденься. Быстро.

– Не хочу-у-у, – тянет она, переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой.

Смотрит на меня хитро, из-под полуопущенных ресниц. Переводит взгляд на мою ширинку, и я понимаю – дело дрянь. Если я сейчас что-то не сделаю, то либо свихнусь, либо натворю делов, за которые мне потом будет стыдно. Или не будет. Но утром эта чокнутая меня точно убьет.

Решение приходит мгновенно.

Раз она не хочет одеваться, одену ее я. И желательно во что-то такое, что скроет все эти соблазнительные изгибы к чертовой матери.

Резко хватаюсь за низ своей толстовки, рывком стягивая ее через голову. Остаюсь в футболке. Соня вздрагивает, ее пьяные глаза расширяются в ожидании. Наверное, думает, что я принял ее правила игры.

– Ну наконец… – начинает она, но я не даю ей договорить.

Подхожу к девчонке, наклоняюсь, хватаю ее под мышки и ставлю на ноги.

Она кладет руку мне на плечи и тянет на себя, целуя в шею.

– М-м-м, какой ты вкусный…

– Руки вверх! – рявкаю я, перекрывая ей доступ к моему телу, отстраняя от себя.

Глаза чудачки загораются каким-то шальным, авантюрным блеском. Она резво встает по стойке смирно, выпрямляет спину, выставляя все свои прелести напоказ, и с энтузиазмом вскидывает руки к потолку.

– Сдаюсь! – кричит, хихикая. – А наручники будут?

– Будет смирительная рубашка.

– О-о-о! Звучит горячо! – она облизывает губы.

И прежде чем Соня успевает пикнуть, натягиваю на нее свою толстовку. Она огромная. Рукава свисают ниже ее ладоней, капюшон падает на глаза, а подол скрывает не только трусы, но и добрую половину бедер.

– Эй! – возмущается, пытаясь выбраться из моего импровизированного кокона. – Ты что делаешь?

– Спать тебя укладываю, – рычу я, хватая одеяло. – У меня нет ни малейшего желания потом выслушивать твои сожаления.

Эта чудачка начинает брыкаться, когда я пытаюсь уложить ее и накрыть. Но я крупнее, сильнее и, что самое главное, трезвее. Подминаю Соню под себя, игнорируя то, как ее тело извивается подо мной, и начинаю заворачивать ее в одеяло, как в шаурму.

– Пусти! – ее голос доносится глухо из-под ткани. – Ты невыносимый, Соколов! Тиран! Деспот!

– Ага, продолжай, мне нравится, – бурчу я, плотнее укутывая ее.

Наконец она выдыхается. Борьба прекращается. Из одеяла торчит только ее растрепанная макушка и обиженно сопящий нос. Я отстраняюсь, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в районе горла.

Осторожно ложусь рядом, обнимаю одной рукой поверх кокона. Просто чтобы убедиться, что эта ненормальная не выберется и не натворит еще каких-нибудь глупостей. Комната погружается в тишину, слышно только ее тихое сопение и мое сбившееся дыхание.

Поворачиваю голову и смотрю на Соню. Она, кажется, засыпает. Ресницы перестают дрожать, дыхание выравнивается. В полумраке она кажется такой беззащитной. Маленькая, хрупкая, импульсивная. И совершенно невыносимая.

В голове тысяча и один вопрос. Но самые главные из них: «Что я, черт возьми, творю? И какого лешего вообще здесь делаю?».

Глава 14

Утро начинается с ломоты в висках, песка в глазах и сухости во рту. Я кое-как поднимаю веки и тут же болезненно морщусь от яркого света, беспощадно проникающего в комнату через тонкую тюль. Солнечные дни в Питере можно по пальцам пересчитать, и, словно по закону подлости, именно сегодня один из них. Кто бы мог подумать!

Я раскидываю руки и ноги «звездочкой» и пару минут просто лежу и просто дышу, пытаясь понять: я еще жива? Или все-таки умерла и это извращенный вариант Ада? Моего личного. Похмельного.

Ох. Вот не зря бабуля говорила: «Будешь много пить, помрешь молодой». Так плохо, что помереть в такое утро даже было бы милосердней, чем проснуться.

Последний шот вчера точно был лишний.

И предпоследний тоже…

И вообще каждый после второго, Лялина. Накидалась так накидалась!

С правой стороны кровати слышится возня. Через мгновение в мою щеку утыкается мокрый, холодный нос. А из пасти Клепы вылетает звонкое «гав!». И это «гав»