Вкус серебра - Хелен Скотт

ужасом. — Они хотят не просто связать её силу, а использовать её как катализатор. Полностью обрушить барьеры и слить миры под контролируемыми условиями — с ней в роли якорной точки.

— Это безумие. Объём силы, который для этого нужен —…

— Именно такой, какой обладает полностью пробуждённая Зеркальная Королева.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Они не пытаются подавить её. Они пытаются использовать её. Превратить в живую батарею для величайшего действа со времён Раскола.

Через зеркало, показывающее её покои, я вижу, как Ауреа опускается на кровать — усталость наконец настигает её. Она была такой сильной, такой храброй… но даже королевам нужен отдых. Я наблюдаю, как её глаза закрываются, как сон наконец берёт своё, несмотря на опасность, окружающую её со всех сторон.

— Я буду сторожить её сны, — тихо говорю я. — Прослежу, чтобы ничто не проскользнуло, пока её защита ослаблена.

— А потом? — спрашивает Сира.

— Потом мы готовимся к войне.

Слова на вкус — серебро и пепел.

— Потому что именно это и есть, Сира. Всё, что приближается — маскарад, привязка, порча Багряного — всё ведёт к столкновению, которое изменит оба мира. И она окажется в самом центре.

— Вы оба, — мягко отвечает Сира, вновь кладя руку мне на плечо, предлагая ту поддержку, какую может. — Вот что значит связь. Ты больше не можешь стоять в стороне.

Она права. Время дистанционного наблюдения, тщательно поддерживаемой разлуки, подходит к концу. Скоро мне придётся перейти полностью — встать рядом с Ауреей перед тем, что грядёт. И когда этот миг настанет, когда ей потребуется, чтобы я был чем-то большим, чем голосом в отражениях или присутствием во снах, я найду силы. Как-нибудь.

Даже если это будет стоить всего. Даже если полное проявление в её мире сожжёт остатки моей сущности, как бумагу в огне. Некоторые вещи стоят такой цены.

Сад успокаивается вокруг меня; его преобразившаяся красота теперь наполнена ожиданием, электрическим напряжением перед бурей. Через Последнее Зеркало я продолжаю своё наблюдение, считая удары сердца и вдохи, отслеживая угрозы и союзников.

— Спи, маленькое пламя, — шепчу я через розу у её подушки. — Отдыхай, пока можешь. Завтра — маскарад. А после него всё изменится.

В её покоях я вижу, как её дыхание выравнивается, как напряжение в плечах наконец уходит, когда сон уносит её глубоко. Роза светится ярче, перенося мою защиту в её сны, не позволяя кошмарам, которые могут послать искажённые зеркала, пройти — им придётся пройти через меня.

И я буду здесь. Через каждое отражение, каждую поверхность, каждый порог между нашими мирами. Наблюдать. Ждать. Готовиться к мгновению, когда расстояние рухнет окончательно и мы наконец встанем рядом против тьмы, сгущающейся с того дня, когда нас заставили разлучиться.

Миры затаили дыхание. Дворец спит, не ведая о сближении, которое уже надвигается. И я продолжаю своё бдение в долгие ночные часы, сжигая остатки сущности, чтобы защищать её единственным способом, который у меня ещё есть.

Отказываясь отводить взгляд.

Выбирая быть свидетелем.

Готовясь стать, наконец, чем-то большим, чем голос за стеклом или тенью во сне.

Готовясь стать настоящим.

Глава 14. Ауреа

Разумеется, Корона отказалась принять меня сразу по прибытии и вместо этого меня препроводили в нечто вроде комнаты ожидания. С кроватью. С ощущением тюремной камеры.

Не помогало и то, что дворцовая постель была слишком мягкой. Каждый поворот заставлял меня утопать всё глубже в перьях и шёлке — роскошь душила после лет тонких матрасов и грубой шерсти. Я сбросила покрывало ещё час назад. Теперь лежала неподвижно в выданной дворцом ночной рубашке, перчатки из теневого шёлка плотно облегали горящие метки.

Шаги эхом разносились по коридору. Ровные. Отмеренные. Третий обход с полуночи.

Я считала шаги стражника. Двадцать семь — от дальней лестницы до моей двери. Пауза — он, без сомнения, проверяет печать, которую они поставили. Ещё двадцать семь — до противоположной лестницы. За три часа ритм ни разу не изменился.

Метки запульсировали сильнее. Серебряные линии жара поползли вверх по рукам, несмотря на подавляющую магию перчаток. Что-то в этом дворце звало меня — резонанс, от которого ныли зубы и по краям зрения расплывалась темнота. Не присутствие Сильвира. Что-то более древнее. Более тяжёлое. Словно узнавание, пробуждающееся в самих костях.

Двадцать семь шагов прошли. Я затаила дыхание, когда стражник остановился у двери.

Двадцать семь — прочь.

Я выждала ещё один полный цикл для уверенности и соскользнула с кровати. Босые ступни коснулись камня — холод такого рода крадёт чувствительность. Обувь отозвалась бы эхом. Ночная рубашка тихо шептала о ногах, когда я подошла к двери. Замков с этой стороны не было — гостям они ведь не нужны. Только восковая печать снаружи, которая треснула бы, открой я дверь.

Если бы дверь действительно была закрыта.

Несколько часов назад я вставила в косяк узкую полоску бумаги — незаметную в тени, но достаточную, чтобы защёлка не встала на место. Дверь открылась на беззвучных петлях. Коридор тянулся пустым в обе стороны, освещённый масляными лампами, дававшими больше теней, чем света.

Печать снаружи оставалась целой — иллюзия покорности.

Налево — к главному проходу. Направо — вглубь старых частей дворца, где отполированный фасад уступал место голому камню и древним амбициям. Воздух справа становился тоньше, дрожал низким гулом, отдающимся в зубах. Диссонирующая нота в тишине дворца — и мои метки вспыхнули в ответ, подталкивая меня туда.

Коридор сузился. Стены здесь были закрыты гобеленами, узоры на них терялись в полумраке. Ни окон. Ни дверей на протяжении пятидесяти шагов. И затем — арка, шире остальных, с символами, вырезанными в притолоке, на которые больно было смотреть прямо.

Сквозь арку пространство распахнулось во что-то огромное.

Имя всплыло в сознании само собой — шёпот воспоминания со вкусом пыли и древней магии: Зал Накрытых Зеркал.

Потолок уходил в темноту, поддерживаемый колоннами, которые могли быть мраморными… или костяными. По стенам тянулись задрапированные рамы — десятки, возможно, сотни. Их покрывала колыхались в воздухе, которого здесь быть не должно. Ни окон. Ни ветра. И всё же чёрная ткань рябила, словно вода, потревоженная чем-то снизу.

Между зеркалами висели портреты.

Первый остановил меня на полушаге. Женщина в королевском облачении, корона ярко выделяется на фоне тёмных волос. Но её глаза — серебряные, как лунный свет. Такие же серебряные, как метки под моими перчатками.

На латунной табличке: королева Морвин, третья в своей линии.

Следующий портрет — ещё одна королева. Иные черты лица, но те же глаза.

Королева Селара, четвёртая в своей