Бывшая жена олигарха - Мира Линч

В колонии общего режима, скорее всего. Не такой уж ад, если у него есть деньги на нормальный быт внутри. А деньги у него есть — он вывел часть активов за границу до того, как всё случилось. Я знаю об этом, но доказательств нет. Поэтому он сядет, но не сгниёт.

Лиза кивнула, слезая с подоконника. Её ноги затекли, и она опёрлась на стену, чтобы не упасть. Зевс, почувствовав её движение, подошёл и ткнулся носом в ладонь, требуя внимания.

— Ты жалеешь его? — спросил Макс, и в его голосе не было ревности — только любопытство.

— Нет, — ответила Лиза после долгой паузы. — Не жалею. Но мне грустно. Не за него — за нас. За то, что мы не смогли разойтись нормально. По-человечески. Без всей этой грязи.

— Это он выбрал грязь, — напомнил Макс. — Не ты. Он мог отпустить тебя, когда ты сказала «я ухожу». Мог подать на развод мирно, разделить имущество, пожелать счастья. Но он предпочёл угрожать. Шантажировать. Ставить ультиматумы. Он сам подписал себе приговор.

— Знаю, — Лиза провела рукой по лицу, стирая несуществующие слёзы. — Но легче от этого не становится.

Они замолчали. В комнате было тихо, только батарея иногда щёлкала, нагреваясь, и где-то на лестнице плакал ребёнок — надрывно, безутешно, как будто весь мир рухнул у него на глазах. Лиза вдруг подумала о том, что у неё и Макса нет детей. За десять лет брака она ни разу не беременела — сначала предохранялась, потому что Сергей не хотел «обременять себя наследниками», а потом, когда ей за тридцать перевалило, она поняла, что, возможно, уже не сможет. Врачи говорили о «психологическом бесплодии» — организм блокирует зачатие, потому что женщина несчастна. Лиза тогда не поверила. Теперь думала, что, возможно, они были правы.

— Макс, — сказала она, — а ты хочешь детей?

Макс поднял голову от ноутбука (он искал удалённую работу, рассылал резюме, ходил на онлайн-собеседования). Его лицо на секунду стало растерянным, потом серьёзным.

— Я никогда не думал об этом, — ответил он честно. — В моей жизни сначала была учёба, потом работа, потом месть. Для детей не оставалось места. Но сейчас… сейчас, наверное, да. Хочу. С тобой.

— А если не получится? — спросила Лиза, и её голос дрогнул. — Если я не могу?

Макс закрыл ноутбук, встал, подошёл к ней, обнял. Его руки были тёплыми, несмотря на холод в комнате.

— Тогда не получится, — сказал он, поцеловав её в макушку. — Мы заведём собаку. У нас уже есть Зевс. А если захочется больше — возьмём ещё одну. Или кошку. Или хомяка. Главное — чтобы мы были вместе. Дети — это не цель. Это возможность. Если она случится — замечательно. Если нет — тоже замечательно, потому что у меня есть ты.

Лиза уткнулась носом в его свитер (тёплый, шерстяной, пахнущий почему-то яблоками) и заплакала. В который раз за последние дни. Но эти слёзы были не горькими — они были облегчением. Потому что она наконец поняла: Макс любит её не за то, что она может дать ему (детей, дом, статус), а просто за то, что она есть. И это было дороже любых бриллиантовых браслетов.

На десятый день их петербургского затворничества Макс получил предложение о работе. Удалённо, на полставки, для небольшого стартапа из Таллина, который разрабатывал приложение для доставки еды. Зарплата была небольшой, но достаточной, чтобы оплачивать квартиру и кормить себя, Лизу и Зевса. Лиза обрадовалась — не деньгам, а тому, что он снова будет заниматься любимым делом, писать свой таинственный код, искать баги и радоваться, когда всё работает.

— А ты? — спросил Макс, когда она поздравила его с новой работой. — Что будешь делать? Не можешь же ты вечно сидеть в четырёх стенах с собакой.

— Я думала об этом, — ответила Лиза. — У нас есть ноутбук, интернет. Я хочу попробовать вести блог. Про еду. Про организацию праздников. Не знаю, получится ли, но… почему бы нет?

Макс улыбнулся, и в его глазах загорелись золотые искры — те самые, которые Лиза полюбила с первой встречи.

— Потому что ты умеешь всё, за что берёшься, — сказал он. — У тебя идеальный вкус. Ты знаешь, как расставить посуду, как подобрать музыку, как сделать так, чтобы гостям было комфортно. Это талант. Не каждый может.

— Сергей говорил, что это скучно, — тихо заметила Лиза.

— Сергей — идиот, — отрезал Макс. — Прости, но это факт. Он не видел твоей ценности, потому что у него нет глаз. А у меня есть. И я вижу.

Она начала вести блог на следующий день. Назвала его «Пашот, который не развалился» — смешно и горько одновременно, потому что это был её главный кулинарный кошмар в браке. Писала о том, как готовить идеальный завтрак для себя, а не для мужа, как накрывать стол в тесной квартире, как организовать день рождения с бюджетом в пять тысяч рублей. Писала откровенно, с юмором, иногда с болью, вставляя фотографии еды, которую готовила на крошечной петербургской кухне. На третью неделю у неё появилось сто подписчиков. На пятую — тысяча. Люди писали ей в комментариях: «Спасибо, вы вернули мне веру в себя», «Ваши рецепты — спасение для тех, кто разводится», «Вы вдохновляете». Лиза плакала над этими комментариями так же часто, как над новостями о Сергее, но это были другие слёзы — благодарные.

К концу декабря они поняли, что больше не могут прятаться. Здоровье Макса начало сдавать — от постоянного напряжения у него разболелись зубы, и он ходил с перевязанной щекой, прикладывая к ней то, что находил в аптечке (лёд, водку, анестезин, который купил у знакомого фармацевта без рецепта). Лиза похудела — не нарочно, от стресса, и её любимые джинсы болтались на бёдрах. Зевс заскучал по московским паркам и отказывался есть обычный корм, требуя то, что покупал Макс в специализированном магазине на Бронной.

— Нам нужно возвращаться, — сказал Макс за ужином, когда они ели гречку с тушёнкой (Лиза научилась готовить и это, и тушёнка оказалась на удивление вкусной, если добавить специй). — Не в Москву, нет. Но хотя бы в Подмосковье. Или в другой город. Мы не можем вечно сидеть в этой конуре.

— А как же Сергей? — спросила Лиза, помешивая гречку.

— Он в СИЗО. До суда его не выпустят — следствие считает, что он может скрыться за границей. У него отобрали загранпаспорт и запретили выезд. Ему сейчас не до нас. Он борется за свою свободу.

— А после суда?

— После суда он сядет. Надолго. У нас будет время