Бывшая жена олигарха - Мира Линч

— Не вини себя, — сказал Макс, обнимая её за плечи. — Он сам построил эту империю на обломках чужих жизней. Мы просто показали правду. Только и всего.

— Но больно-то как, — прошептала Лиза, прижимаясь к нему. — Не ему. Мне. Потому что я всё ещё помню, каким он был в начале. Внимательным. Нежным. Обещающим.

— Люди не меняются, — тихо сказал Макс. — Они просто показывают своё истинное лицо, когда маска становится не нужна. Ты для него была маской. А теперь он голый, и все видят, кто он есть на самом деле.

Они просидели так до полуночи, глядя на чёрный экран телевизора, который не включали, и слушая, как за окном воет ветер. В Петербурге всегда ветрено, но в эту ночь казалось, что сам город стонет от боли, как будто он чувствовал каждую трещину в чужой судьбе.

На следующий день новости стали жёстче. Появились подробности: суммы, названия подставных компаний, имена партнёров, которые давали показания. Сергей Громов был вызван на допрос в Следственный комитет. Его активы — квартиры, машины, счета — заморозили до выяснения обстоятельств. Партнёры один за другим отказывались от сотрудничества. Империя рушилась на глазах.

Лиза не включала телефон — она боялась, что Сергей позвонит и она услышит его голос, сломленный, полный ненависти. Она боялась, что не выдержит и скажет что-то, чего не нужно говорить. Но на третий день, когда они с Максом гуляли по набережной с Зевсом (рискованно, но им нужно было выходить из дома, иначе можно было сойти с ума от четырёх стен), её старый телефон, который она забыла выключить, зажужжал в кармане.

Она посмотрела на экран. Сергей.

— Не отвечай, — сказал Макс, заглядывая через плечо.

Но Лиза ответила. Потому что не могла не ответить. Потому что десять лет привычки были сильнее страха.

— Алло, — сказала она, и голос её дрожал.

— Лиза, — голос Сергея был чужим — хриплым, разбитым, без той стальной нотки, которая всегда в нём присутствовала. — Ты знала? Знаешь, кто это сделал?

Она молчала. Молчала и смотрела на Неву, чёрную, холодную, похожую на её совесть.

— Ты знала, — повторил он, и в этом «знала» было всё — и боль, и злость, и отчаяние человека, который потерял не только бизнес, но и иллюзию контроля. — Это твой ублюдок, да? Программист? Он тебя подставил. Использовал, чтобы добраться до меня. А ты повелась, как последняя дура.

— Он не использовал меня, — сказала Лиза, и её голос окреп. — Он любит меня. А ты никогда не любил. Ты просто владел.

Тишина в трубке длилась вечность. Потом Сергей сказал — тихо, почти шёпотом:

— Ты пожалеешь. Оба пожалеете.

И повесил трубку.

Лиза стояла на набережной, сжимая телефон в руке, и смотрела, как по Неве плывёт лёд — огромные, грязные льдины, которые сталкивались друг с другом, крошились, тонули, чтобы снова всплыть через несколько метров. Ей показалось, что она видит в этих льдинах свою прошлую жизнь — ту, которую она разрушила, и новую, которая ещё не построена.

Макс подошёл, забрал у неё телефон, выключил его и выбросил в мусорку — рядом с лавочкой стоял зелёный бак, пахнущий рыбой и сыростью.

— Больше не бери трубку, — сказал он. — Ему нужна твоя реакция. Не давай ему этого.

Лиза кивнула, взяла его за руку, и они пошли дальше — вдоль Невы, мимо Сфинксов, мимо Академии художеств, мимо людей, которые не знали, кто они и откуда, и которым было всё равно. Они были просто парнем с собакой и девушкой в длинной куртке. Никто не оборачивался. Никто не тыкал пальцем.

И в этом было спасение.

Глава 11. Там, где Нева встречается с морем

Четыре дня в Петербурге превратились в неделю, неделя — в две, и Лиза перестала считать время. Она жила в каком-то подвешенном состоянии, как тот самый лёд на Неве, который плывёт, сталкивается, крошится, но не тонет до конца. Каждое утро начиналось одинаково: Макс просыпался первым, шёл на кухню, варил кофе (крепкий, почти чёрный, с корицей — он научил её пить такой) и приносил ей кружку в постель. Потом они кормили Зевса, одевались и выходили гулять — всегда разными маршрутами, чтобы не привлекать внимания, всегда по набережным, где ветер с залива сбивал с ног и заставлял цепляться друг за друга.

В Петербурге было холоднее, чем в Москве — не температурой, а влажностью, которая проникала под одежду, под кожу, под рёбра, и заставляла чувствовать себя голым даже в пуховике. Но Лизе нравился этот холод. Он отрезвлял, не давал расслабиться, не позволял забыть, почему они здесь. И он был честным — в отличие от московского мороза, который кусал, но не проникал внутрь, оставляя иллюзию защиты.

Они почти не говорили о Сергее — только когда приходили новости. А новости приходили каждый день, и каждая была хуже предыдущей. После первой статьи, которая вышла в федеральном издании, эстафету подхватили другие: телеграм-каналы, деловые порталы, даже жёлтая пресса, которой было всё равно на репутацию, лишь бы продать тираж. Сергея Громова называли «олигархом на сносях», «королём серых схем», «человеком, который продал совесть за акции». Фотографии его ареста (а его арестовали на пятый день после того, как письма ушли в прокуратуру) облетели все соцсети. Лиза смотрела на них и не узнавала мужа: постаревший на десять лет, с небритой щекой, в наручниках, с пустыми глазами человека, который только что понял, что проиграл.

— Ему предъявили обвинение по трём статьям, — сказал Макс, читая новости на экране своего нового телефона (старые они выбросили, сим-карты купили на левые паспорта, через знакомого знакомого, который работал в салоне связи на окраине). — Уклонение от налогов в особо крупном размере, отмывание денег и создание преступного сообщества. По первой статье — до пяти лет. По второй — до семи. По третьей — до десяти. И это если не будут добавлять новые эпизоды.

— А будут? — спросила Лиза, сидя на подоконнике и глядя во двор, где дети всё так же лепили снеговика, а бабушка всё так же выгуливала таксу.

— Скорее всего. У следствия есть документы на несколько десятков эпизодов. Если они докажут хотя бы половину, Сергей может сесть на десять-двенадцать лет. Плюс штрафы, плюс конфискация имущества.

— Десять-двенадцать лет, — повторила Лиза, словно пробуя эти слова на вкус. — Ему будет пятьдесят пять, когда он выйдет. Полжизни за решёткой.

— Не за решёткой, — поправил Макс. —