Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Потом пойти к родителям, пообедать с ними, рассказать маме о новостях, выслушать папины советы, которые я не просила, но которые всё равно выслушаю, потому что он мой папа. И вернуться в Академию. Без сцен. Без… тебя.

Он смотрел на меня, и я видела, как меняется его лицо. Медленно, едва заметно, но я видела — потому что за эти месяцы я научилась читать его, хотя и не хотела этого. Насмешка уходит из глаз, словно кто-то стирает ее влажной тряпкой. Исчезает ленивая расслабленность из плеч. Появляется что-то другое — серьезное, почти задумчивое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто все это время смотрел на закрытую обложку, а сейчас наконец открыл книгу.

— Я понимаю, — сказал он тихо, и его голос вдруг стал мягче, без обычной издевательской нотки, без той бархатистой опасности, которая обычно в нем пряталась. — Про книги. Я правда понимаю, что значит ждать что-то годами. У меня тоже есть то, чего я жду. Может, не книги, но…

Он замолчал, не договорив. Отвел взгляд в сторону, на витрину кондитерской, где были выставлены свежие пирожные с кремом. Его профиль на фоне золотых букв вывески был четким, красивым, и в нем было что-то… грустное. Тоска, которую он обычно так тщательно прятал за насмешками и улыбками.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на отчаяние. Я устала. Я смертельно устала от этого противостояния, от этих игр, от его постоянного присутствия, которое путало все мои мысли, от его взглядов, от его запаха, от того, как он заполнял собой всё пространство вокруг, не оставляя мне места для воздуха.

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела сосчитать до двадцати, потом до тридцати, потом сбилась. Он смотрел куда-то в сторону, потом снова на меня. В его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Потому что если я не приду сейчас, ты найдешь тысячу причин, чтобы отложить занятия. — Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, словно каждое из них стоило ему колоссального усилия. — Я знаю тебя, Эйра. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты будешь говорить, что у тебя много работы, что ты не готова, что тебе нужно разобрать книги, что родители просили остаться подольше, что у Миры какие-то проблемы, что на целительском факультете проверка, что у тебя голова болит, что ты устала, что погода не подходит для занятий. Ты найдешь что угодно, любой предлог, лишь бы не оставаться со мной наедине.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был абсолютно, пугающе прав.

— А у меня нет времени ждать, — закончил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у меня сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

— У тебя есть месяц, — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Слово сорвалось с губ, тяжелое, неотвратимое, как камень, брошенный в окно. Я тут же прикусила язык, но было поздно. Оно повисло в воздухе между нами, большое, круглое, неопровержимое. Он прищурился, и его глаза из серых стали почти стальными. В них появился холод, который я видела только раз — на турнире, когда его соперник ударил ниже пояса.

— Откуда ты знаешь про месяц?

— Ниоткуда, — быстро сказала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а уши начинают гореть так, что, наверное, их видно за квартал. — Я просто… предположила. Ты же боевик. У вас всегда жесткие сроки. Экзамены, зачеты, нормативы. Я просто подумала…

— Эйра. — Он шагнул ко мне, и я не отступила. Не могла. Или не хотела? — Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу. Я чувствую.

— Ты ничего не видишь. — Я скрестила руки на груди, защищаясь. — Ты просто привык, что все вокруг тебе подчиняются, и не можешь принять, что кто-то может иметь собственное мнение и собственные границы.

— Это не про границы. — Он сделал еще шаг. Теперь между нами был один шаг. Один. Я чувствовала его дыхание на своем лице. — Это про то, что ты знаешь про мой месяц. Откуда?

Я молчала. Смотрела ему в глаза и молчала. Потому что не могла сказать правду. Потому что правда была слишком личной, слишком… компрометирующей.

Он не стал настаивать. Сделал паузу, долгую, тягучую, а потом вдруг шагнул ко мне в третий раз. Расстояние исчезло. Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую золотую крапинку в его серых глазах, каждую ресницу, каждую крошечную морщинку в уголках губ.

Я не отступила. Замерла, как кролик перед удавом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая делать хоть что-то, кроме как смотреть на него.

Глава 11

— Эйра, — сказал он, и его голос звучал низко, почти интимно, заставляя мои внутренности сжаться в тугой, пульсирующий узел, а кожу покрыться мурашками, словно от ледяного ветра. — Давай договоримся. Ты идешь по своим делам. Я не мешаю. Я даже молчу, если хочешь. Я могу быть немым, как могильный камень. Но я иду с тобой.

— Зачем? — Мой голос прозвучал хрипло, сломанно, и я ненавидела себя за это. Я должна была сказать что-то резкое, колкое, что-то, что вернет нас на безопасное расстояние, что напомнит ему, кто я и почему мы не можем идти рядом. Вместо этого я спросила «зачем» — и в этом одном-единственном вопросе было столько неуверенности, столько растерянности, что он наверняка всё понял.

— Затем, что ты понесешь тяжелые книги. — Он кивнул на мою сумку, и в его глазах появилась мягкость, которой я никогда раньше не видела, не замечала, не позволяла себе замечать. — Затем, что дорога к родителям идет через парк, а там иногда бывает опасно одному, даже днем. Затем, что… — Он запнулся.

Я видела, как он подбирает слова. Это было так непохоже на обычного самоуверенного Лайама, который всегда знает, что сказать, у которого на любой случай есть готовая острота или насмешка. Сейчас он стоял и мучительно, почти физически ощутимо подбирал слова, и это было настолько неожиданно, настолько уязвимо, что я замерла, забыв дышать.

— Затем, что я хочу быть рядом, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шепотом. — Хоть немного. Хоть сегодня. Хоть на несколько часов.

У меня перехватило дыхание. Воздух будто выбили из легких. Я смотрела на него, и мир вокруг сузился до его лица — серьезного, непривычно открытого, с тенью какой-то обнаженной уязвимости в глазах, которую он обычно так тщательно