Мой развод. История болезни - Лера Корсика

Он молчал, злость рокотала в нем, его желваки ходили, ноздри раздувались. Смотрел, как я собираю его вещи, как аккуратно складываю в стопку на кровати. Я чувствовала как он взглядом прожигает во мне дыру.

— Ты не посмеешь, — повторил он, но голос уже сел, надломился.

— Ты меня плохо знаешь, — я посмотрела на него через плечо. — Я посмею. Я посмею всё. Ради дочери — всё. Я уже не та Полина, которая сидела дома и боялась тебя потерять. Я потеряла тебя. И ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Я стою на своих ногах. Покачиваюсь, но стою.

Я сняла с вешалки последнюю рубашку. Сложила. Положила на стопку.

— Завтра, — сказала я. — Чтобы ты нашёл себе новое жильё. Я не знаю где — у Аленки, у друзей, в гостинице. Мне плевать. Хоть на помойке. Но здесь тебя быть не должно. Хватит.

— А если я не уйду?

Я подошла к нему вплотную. Посмотрела снизу вверх — в его злые, растерянные глаза.

— Тогда я подам заявление в полицию, что ты меня избиваешь, — спокойно сказала я. — И угрожаешь ребёнку. Наставлю себе синяков, это несложно, кожа у меня нежная. И на работу к тебе отнесу. И у меня найдутся свидетели. Мама, соседи, Лена. Хочешь, чтобы вся клиника узнала, какой ты на самом деле?

Он шагнул назад. Будто я ударила его. Будто я была не хрупкая женщина, а стена, которая двигалась на него.

— Ты чудовище, — прошептал он.

— Это ты чудовище, — ответила я. — Я просто защищаю своего ребёнка.

Глава 25

Он вышел из спальни. Я слышала, как он прошел на кухню, как открыл холодильник, как звякнула бутылка. Пьёт. Конечно, пьёт. С горя. Или с радости. Какая разница.

Я посмотрела на стопку его вещей на кровати. Взяла сумку, начала складывать. Аккуратно, методично, без злости. Просто делала дело. Просто занять хоть чем-то руки.

Когда сумка наполнилась, я вынесла её в прихожую. Поставила у двери.

— Твои вещи, — сказала я, глядя на него — на кухне, с бутылкой на столе, опухшего, жалкого, чужого.

Он ничего не ответил. Только кивнул.

Каких же трудов мне это стоило — эта каменная маска. Каких усилий — говорить спокойно, когда внутри всё кипело. Когда хотелось заорать, разрыдаться, броситься на него с кулаками, расцарапать его самодовольную рожу.

Но я держалась.

Ради Вари. Ради себя. Ради того будущего, которое я строила — по кирпичикам, по кусочкам, из руин.

Ушла в ванную. Мне тоже нужно было сделать ревизию своих вещей. Собиралась-то я впопыхах. И непонятно уйдет он завтра или встанет в позу. Нужно было быть готовой к любой развязке.

— Справимся, — прошептала я себе. — Я справлюсь.

Я легла спать в спальне, закрывшись на замочек дверь. Хлипкий, ни от чего не защищающий, но дарящий мнимую преграду между мной и этим человеком-оборотнем, который спал в соседней комнате.

Еще и подперла дверь стулом. Для надежности. Так, чтобы он упал с грохотом, если «некоторые» вдруг ночью решат, что хотят попасть ко мне в спальню.

Я догадывалась, что после активных возлияний его может потянуть на «потрындеть за жизнь».

Увольте!

За Варю не беспокоилась. Дочка обычно спала крепко. Разве что я ее иногда будила в туалет, но это при условии, если много морса набуздырится. Здесь же папа ее разносолами явно не баловал.

Спала я плохо.

Просыпалась от каждого шороха. То казалось, что Варя плачет — подскакивала, прислушивалась, вслушивалась в тишину. Тишина аж давила. Ложилась обратно.

То слышала шаги в коридоре — замирала, сжималась в комок, считала удары сердца. Шаги стихали. Снова тишина.

Под утро я провалилась в тяжёлое забытьё — без снов, без мыслей, просто чёрная яма, в которую я упала от усталости.

Но забытье длилось недолго. Устала лежать. Встала ни свет ни заря.

За окном ещё было серо, фонари не погасли, город спал. Я оделась, на цыпочках прошла мимо Диминой двери — оттуда доносилось ровное, тяжелое дыхание. Спит. Хорошо. Меньше проблем.

На кухне я огляделась и провела ревизию.

Грязную посуду брезгливо собрала и сложила в посудомойку. Вот же свинья! Даже кнопку нажать лень. Распахнула форточку, проветрить.

Пустой холодильник встретил меня голодным урчанием мотора. Я открыла дверцу — внутри было тоскливо и сиротливо. Несколько яиц в лотке, остатки молока на дне бутылки, засушенный кусок сыра, который никто не удосужился завернуть в пленку. И больше ничего. Ни овощей, ни мяса, ни хлеба. Пустота.

Зато на нижней полке раздолье. Банки с соленьями — огурцы, помидоры, что-то ещё. Немытые. С остатками рассола, в котором уже завелись какие-то «водоросли». Конечно. Закусывал поди — а помыть «попа вава». Жене, видимо, оставил. Вот только не учел, что жены у него больше нет.

— Хрен ты угадал, — прошептала я зло и захлопнула дверцу.

Я нашла сковородку — её тоже пришлось мыть, слой пригоревшего масла отдваивался с трудом. Быстренько сделала омлетик. Ровно на две порции — себе и Вареньке. Ему — ни кусочка. Много чести.

Завтрак был почти готов, когда в прихожей раздался звонок в дверь.

Так рано?

Я выключила плиту, вытерла руки о полотенце. В коридор выходила уже с чугунной решимостью в глазах — кто бы это ни был, я не собиралась прятаться.

В коридоре столкнулась с Димой.

Он выполз из спальни заспанный, помятый, в мятой футболке и семейниках. Глаза красные, щетина — видимо, ночка ему тоже далась нелегко. От него пахло перегаром.

Он смерил меня хмурым взглядом, ничего не сказал. Прошёл к двери, открыл.

И тут я услышала райский щебет, от которого меня ах перекосило.

— Димочка, приветик! — голос звонкий, сладкий, до тошноты ласковый. — А я пришла тебе с Варюшкой помочь. Вот пирожков в кулинарии купила. Свеженькие. Ты чего такой хмурый? Дай пройти!

Глава 26

Я выглянула из-за угла. На пороге стояла Алена.

В коротком пальто, которое даже на улице смотрелось вызывающе. Волосы распущены, макияж — как на обложку. В одной руке — коробка с вывеской кондитерской, в другой — огромный пакет, из которого торчали детские игрушки. Вареньке, конечно, не мне.

Она ещё не видела меня. Улыбалась Диме, сияла, щебетала.

А он стоял на пороге, перекрывая проход, и угрюмо молчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что я — здесь. Потому что он не ожидал, что она припрётся в такую рань.

Я вышла из-за угла.

— Ого, — сказала я громко, будто очень удивилась. — Какие