Мой развод. История болезни - Лера Корсика

— Ладно, — сказала я. — Я займусь. Сегодня же. Узнаю, когда ближайшая, какие тесты, какие документы.

— Молодец, — Лена одобрительно хмыкнула. — А теперь извини, у меня там пациент с давлением, как он утверждает, двести двадцать, побежала я. Держись.

— Держусь, — ответила я.

Я положила телефон, подошла к Варе.

— Спит мишка? — спросила я.

— Спит, — шепотом сказала Варя и приложила палец к губам. — Ти-хо.

Я села рядом, обняла ее.

— Варь, — сказала я. — А ты веришь, что у мамы всё получится?

— Да, — кивнула она, не задумываясь. — Мама всё умеет.

Я уткнулась носом в ее волосы, вдохнула запах детского шампуня.

Дочка права. Мама всё умеет. Мама справится.

Даже если внутри всё горит. Даже если каждый вдох — через боль. Даже если предали самые близкие.

Я встала. Пошла искать документы.

Глава 29

Я сидела за кухонным столом, разложив перед собой бумаги. Свидетельство об образовании, дипломы, сертификаты, трудовая книжка. Всё это когда-то было моей гордостью. Моими достижениями. Моей жизнью.

Сейчас я смотрела на них и чувствовала только тяжесть.

Аккредитация. Так ее…

Чтобы пройти её, нужно было собрать портфолио — отчёты о профессиональной деятельности, сведения о повышении квалификации, результаты работы. У меня не было ничего за три года декрета. Только старые записи, старые знания, которые выветрились, запылились, покрылись паутиной.

Я открыла ноутбук, зашла на сайт учебного центра. Тесты. Много тестов. На знание протоколов, стандартов, дозировок, совместимости препаратов. Я попробовала пройти один — из десяти вопросов правильно ответила на четыре.

Четыре.

Я закрыла ноутбук, уткнулась лбом в стол.

— Полина, — мама заглянула на кухню, — ты чего?

— Не получается, — сказала я глухо. — Я ничего не помню. Я забыла всё. Я не врач.

— Глупости, — мама села рядом, погладила по спине. — Ты просто давно не практиковала. Вспомнишь.

— Когда? Мне нужно сдать через месяц. А я даже базовых вещей не помню. Словно вата с голове после этого декрета!

— Так! Отставить истерику. Будешь учиться. Каждый день. По чуть-чуть. Мы с Варей поможем.

Я подняла голову. Посмотрела на маму — её лицо было спокойным, уверенным. Она верила в меня. Даже когда я сама в себя не верила.

— Ладно, — выдохнула я. — Буду учиться.

Дни потекли однообразно: утро — Варя, завтрак, прогулка. День — учебники, тесты, конспекты. Вечер — снова Варя, ужин, купание, сказка на ночь. А потом снова учебники, пока глаза не слипались.

Лена звонила каждый день — проверяла, как дела, подбадривала, иногда задавала вопросы из своей терапевтической практики.

— Антибиотики при пневмонии у пожилых? — спрашивала она.

— Цефалоспорины третьего поколения, — отвечала я, вспоминая.

— А при аллергии на пенициллин?

— Макролиды.

— Молодец. Вспоминаешь.

Я действительно вспоминала. Медленно, по крупицам, но знания возвращались. Сначала с трудом, потом легче. Я снова чувствовала себя профессионалом.

Но мысль о муже не отпускала. Дима никуда не съезжал. Маме доложили соседки, которые вечно дежурили у подъезда.

Просто внаглую. Жил. Пользовался моей кухней, спал в нашей кровати, сидел на диване, который мы вместе выбирали.

Я злилась. Кипела от бешенства. Но сил воевать с ним не было. Совсем. Каждый вечер я проваливалась в учебники, зубрила дозировки, протоколы, схемы лечения. К полуночи глаза закрывались, голова раскалывалась. Я падала на кровать и спала без снов до утра.

«Завтра, — говорила я себе. — Завтра позвоню адвокату. Завтра начну решать вопрос с квартирой. Завтра...»

Но завтра наступало, и я снова садилась за учебники, потому что аккредитация была важнее. Без неё я никто. Без неё я не могу работать. Без работы я не могу содержать Варю. Без всего этого — не могу выиграть суд, если Дима решит отобрать дочь.

Сначала нужно восстановиться. Встать на ноги. А потом бить. Бить наверняка, чтобы он не поднялся.

Лена понимала. Не давила. Только спрашивала:

— Как учёба?

— Нормально.

— А садик? Звонили?

Я вздыхала.

— Нет. Тишина. Никто не звонит, никому дела нет. Надо идти самой права качать, а когда? Мама подрабатывает, не всегда с Варей посидеть может.

И это бесило больше всего. Я оставила заявку, договорилась с тем несносным Борисовым, с заведующей, ждала, что они выйдут на связь — скажут, когда можно вести Варю. Но дни шли и тишина.

Я каждый день собиралась туда пойти, разобраться, потребовать ответ. Но к вечеру так уставала, что переносила на завтра. А завтра повторялось.

— Не тяни, — советовала Лена. — Сама знаешь, места не резиновые. Пока ты думаешь, кто-то другой может занять.

— Знаю, — отвечала я. — Там и так на птичьих правах…

Но реальность была жестокой: я не успевала. Учёба съедала всё время. Я просыпалась, делала необходимый минимум, пока Варя не проснулась. Потом завтрак, потом прогулка, потом обед, потом сон Вари. А я вместо отдыха и за учебники.

К четырём она просыпалась, и до вечера я была с ней игры, купание, сказки. Укладываю и снова учебники, до полуночи.

На садик не оставалось сил. А Варя за это время привыкла быть со мной. Она уже не плакала, когда я отходила к ноутбуку. Сидела рядом, рисовала, перебирала игрушки. Иногда спрашивала:

— Мама, а папа придёт?

Я отвечала, стараясь улыбнуться:

— Не знаю, зайка. Может быть.

Я смотрела на неё и думала о том, что так дальше продолжаться не может. Садик нужен. Место нужно. Чем дольше я тяну, тем больше шансов, что Борисов передумает или заведующая найдёт другого кандидата.

Я решила: завтра иду. Что бы ни было. Даже если придётся тащить Варю на себе, уставшую, сонную, капризную — я иду. Потому что от этого зависит слишком многое.

В тот вечер я поздно легла. Учебники, тесты, конспекты. В голове смешались протоколы, дозировки, схемы лечения. Я заснула с мыслью: завтра. Завтра я всё решу.

А утром раздался телефонный звонок.

Глава 30

Утро началось с того, что зазвонил телефон. Номер детского сада. Я взяла трубку с надеждой — наконец-то скажут, когда можно вести Варю. Внутри всё трепетало, как перед экзаменом. Я даже улыбнулась — сейчас всё решится, сейчас мы начнём новую жизнь.

— Полина Андреевна? — голос Алины Викторовны был сладким, как патока. Слишком сладким. До приторности. У меня сжалось что-то в груди.

— Слушаю, — сказала я, стараясь говорить ровно.

— Я вынуждена вам сообщить, — заведующая сделала театральную паузу, и в этой паузе я услышала злорадство, — что вам отказано. Мы не можем предоставить место.

Мир остановился.

— Как отказано? — мой голос прозвучал чужим, тонким, как у подростка. — Вы же обещали!

— Я обещала рассмотреть, — ледяным