Порочное море - Джордан Стефани Грей

уродливое выражение, какое я когда-либо видел. — Объяснитесь! — Его лицо багровеет, а светлые локоны в беспорядке падают на лоб, когда он кричит: — Я сказал, убить эту русалку! Убить её!

Я срываюсь с места. Даже если это проклянёт меня, даже если этот мой последний поступок на земле навсегда заклеймит меня предателем, я обязан попытаться. Волна грома — чистой звуковой мощи — взрывается из моих рук и проносится сквозь толпу, стражников, чернокнижников и короля. Она сбивает с ног абсолютно каждого из них с оглушительным, сокрушительным грохотом. Русалка высовывает голову из дыры, пока мои крылья начинают волнообразно двигаться, уже стремясь к ней. Её ногти впиваются в мрамор, и слабое шипение выползает из её горла:

— Забери меня отсюда к чёртовой матери, чернокнижник.

Быстрый как молния, я подхватываю её на руки и уношу прочь от толпы. К докам. К Абиссу.

ГЛАВА 8

ЗЕФИРА

Мужчины тупые. Особенно мужчины с крыльями.

После нескольких ужасающих секунд полёта в его сильных руках чернокнижник — Арион Стоун — наконец опускает меня на ноги. Мои кости всё ещё дрожат, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не развернуться и не влепить ему пощёчину. Точно так же, как его король влепил мне.

«Если я освобожу тебя, ты приведёшь меня туда?»

Во-первых, этот козёл — именно тот, кто вообще запер мою беспамятную задницу в тюрьме. Это его вина, что мы сейчас крадёмся по краю доков, оглядываясь в поисках стражников, которые уже через пару минут начнут охоту. К чёрту суд или очередную прогулку к виселице. Нас убьют на месте.

Во-вторых, Абисс нереален.

Ну, то есть, он был реален лет пятьсот назад, пока Мортем не превратил его в пепел и уголья. Нет ни единого шанса, что мы сможем найти эти руины сейчас. Никто — ни человек, ни мерроу — так и не преуспел в этом. И даже если бы я могла его найти, я бы не стала помогать Ариону Стоуну, даже если бы он упал на колени, целовал мои ноги и называл богиней.

Они чуть не убили меня. Я только что едва не погибла. После всего, через что я прошла, жадный король и его мерзкая марионетка чуть не украли мою, блять, жизнь.

— Шевелись, — цедит Арион своим холодным, контролируемым голосом. И этот ублюдок действительно хватает меня за локоть, чтобы тащить быстрее. С меня хватит. Хватит того, что больные садисты лапают меня. Контролируют меня.

Эмоции закипают в груди. Гнев, унижение, ужас и скорбь — так много, сука, скорби. Они взрываются во мне первобытным криком. Я замахиваюсь и со всей дури бью Ариона кулаком в грудь, наплевав на последствия. Он смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови, и отпускает мой локоть, пока его крылья продолжают плавно колыхаться. В его серебристо-золотом взгляде вспыхивает смертоносная жестокость, но мне плевать.

Мне абсолютно, чёрт возьми, плевать.

Предательские слёзы наворачиваются на глаза, но я не могу позволить им пролиться. Я не могу трансформироваться. Не перед Арионом Стоуном. Не перед этой грёбаной Мортией и всеми больными ублюдками, которых она укрывает.

Ставрос… он мёртв. Они убили его. Я часто моргаю, заставляя себя продержаться ещё немного, но дышать тяжело. Каждый вдох рваный, острый. Потому что Ставрос — он предал меня, и… и они всё равно его убили. Я недоверчиво качаю головой, спотыкаясь вслед за Арионом, который снова шагает вперёд.

Они убили его, они убили его, они убили его.

Воспоминание о клинке, пронзившем его огромную грудь, поднимает свою уродливую голову, и я едва не сгибаюсь пополам, словно этот меч пронзил меня саму.

Я никогда не хотела, чтобы Ставрос умер. Я никогда не желала ему смерти, но они убили его просто за то, что он меня знал. Они почти…

Они почти убили меня.

Я резко втягиваю воздух, глядя на прибрежную стену, чтобы прийти в себя. Она возвышается неподалёку, обсидианово-чёрная, как ночь, и отбрасывает на нас тень, похожую на гроб. Я вжимаюсь в сторону, возвращаясь на солнечный свет, пока Арион свирепо смотрит на меня через плечо.

— Если ты закончила задыхаться, — бросает он сухо, — можешь вести нас в своё логово, гнездо или в какую там ещё помойку ты называешь домом. Нам нужно место, чтобы перегруппироваться. За нами уже идут стражники, а также другие чернокнижники…

— Я знаю. — Богиня, как бы я хотела врезать ему ещё раз. Как бы я хотела взять его за голову и приложить лицом о булыжники.

Однако одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: у меня нет шансов одолеть его физически. Магически тоже. Не с этими крыльями. Его сила слишком велика, а я слишком слаба. Я была слабой так долго. Я скрежещу зубами от этого признания, от осознания того, что на этот раз я влипла в глубокое дерьмо. Возможно, даже более глубокое, чем виселица.

Я оглядываюсь на прибрежную стену, на порт рядом с ней, кишащий повозками, кораблями и пегасами на позолоченных поводьях, а затем смотрю на свои руки. Всё ещё связанные, как и всё моё тело. Я малёк в водах, кишащих акулами.

— Развяжи меня, птицелов.

Арион наклоняет голову, и его крылья угрожающе раскрываются, словно он готов размазать меня по земле.

— Птицелов? — Его голос темнеет. Это выдает его стремительно тающее терпение. — Я спас твою жизнь, русалка. Ты моя должница. — А затем, словно уловив что-то в моём голосе или выражении лица, он делает шаг ближе. Его глаза горят, как расплавленная лава. — Говори дорогу к Абиссу.

— Сначала развяжи меня.

— Нет.

Я прищуриваюсь. Подступаю ближе, чувствуя себя более грациозной — и более опасной — теперь, когда я больше не болтаюсь на крючке у короля. Я протягиваю запястья, стянутые потрёпанной веревкой так сильно, что кожа пошла багровыми пятнами. Старые серебристые шрамы начинают пульсировать от боли. Их вид напоминает мне о том, что мне осталось терять. Ни хрена.

— Развяжи меня, — шиплю я, — и тогда я скажу.

Его челюсти сжимаются ещё сильнее.

— Я не дурак…

Но он дурак. Он самый настоящий, круглый дурак.

Я усмехаюсь, прерывая его холодным покачиванием головы:

— Ты ведь спас меня, верно?

В ответ на его испепеляющий взгляд я меняю тактику со скоростью свирепого течения. Наигранно скорбно вздохнув и захлопав ресницами, я снизу вверх смотрю на него и поднимаю руки:

— Я не смогу вести тебя к мифическим руинам на дне океана, если буду связана, как клешня лобстера.

Он изучает меня, переводя