Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

От слов Марины морщусь, но терпеливо молчу. Знаю, что ее опять понесёт.

— Хорошо, не переживай.., — произношу после паузы. — Я тебя услышал...

— Нет, не услышал, Савва…

Марина упрямо мотает головой.

— Мы разводимся. Другого варианта нет. Ты понял?

— Марин, я все понял. Хочешь разводиться — будем разводиться.

Соглашаюсь. Для того чтобы её не нервировать. Но…

Внутри всё кипит.

— Ты подумай, пожалуйста, по поводу санатория, — мягко повторяю информацию.

— И не собираюсь думать, — вскрикивает Марина, «тьфукает» и отворачивается. — Не надо делать из меня чокнутую. Я нормальная. Ни в какой санаторий не поеду.

— Марина...

— Да… я наняла хорошего адвоката, — перебивает она меня. — И буду с тобой разводиться, — упёрто повторяет Марина, как заклинание.

— Хорошо, — соглашаюсь, пытаясь зажать нерв и боль в груди. — Я тебя услышал.

— Всё. Уходи. Не хочу больше с тобой разговаривать.

Марина демонстративно поворачивается к стене.

Понимаю, что она капризничает. Гнёт свою линию.

— Ну не хочешь — не будем разговаривать, — отвечаю тихо.

— И ты всё нам отпишешь. И дети останутся со мной. И ты не будешь с ними видеться…

Мариха несет пургу, а я думаю, что жить без неё не могу.

— Марин не хераборь. Прошу. Я и так все переписал на тебя и детей. Ты же знаешь…

— Ну мало ли, — говорит она, кусая губы. — Я так, на всякий случай напоминаю. А то все отдашь бастарду, а своих детей бросишь…

Слушаю свою любимую дурынду, а у самого желание — схватить её в охапку, прижать к себе так, чтобы она не могла вырваться. Уткнуться носом в её макушку и дышать ею. А потом целовать до опухших губ, чтобы вся дурь вышла. — Ладно, — встаю. — Отдыхай.

— Да… Давай сваливай своему левому сыну..

Машет она рукой, а я слышу слезы в ее голосе.

Вздыхая выхожу из палаты. Мысленно матерюсь на себя, понимая, что Марина не сдаётся.

И будет продолжать стоять на своём и прогибать меня, как она это делала все эти годы. Но…

Я все равно буду рядом. Всегда. Потому что люблю эту дуру больше жизни...

Глава 18Дорога в никуда

Марина

Собираю вещи. Долго, медленно, как будто надеюсь, что кто-то войдёт и скажет: «Постой, всё было ошибкой».

Даже замираю на секунду, прислушиваюсь.

Может, сейчас откроется дверь, зайдёт Савка и скажет, что пошутил.

Что никакой женщины не было.

Что никакого ребёнка нет.

Что это всё — страшный сон, и я сейчас проснусь. Но…

Никто не входит. Только медсестра заглядывает, желает удачи, и я киваю, не поднимая глаз.

Удачи. Какая удача? Моя жизнь разбита вдребезги.

Складываю пижаму, зубную щётку, телефон.

Руки дрожат.

Смотрю на пустую койку и на пол — там, где Савка сидел на полу, положив голову на одеяло. Где шептал: «Ты — центр моей вселенной».

Повторяю эту фразу, словно эти слова что-то значат теперь. Словно они могут склеить то, что разбилось.

Стою. чего-то жду…

Знаю, что Мамонтов внизу, ждёт.

Сердце колотится в горле.

Часть меня хочет, чтобы он уехал.

Часть — чтобы стоял и ждал, как стоял тридцать лет назад на детской площадке.

И тут слышу его шаги в коридоре.

Я знаю эти шаги. Много лет знаю.

Шаг — пауза — шаг.

Савка всегда так ходил — уверенно, тяжело, как будто земля должна быть ему благодарна.

Ненавижу себя за то, что всё ещё узнаю.

Что внутри всё переворачивается, когда он входит.

— Мариш, я за тобой, — говорит муж, я его уже называю бывший, тихо.

Голос — тот самый, от которого у меня всегда подкашивались колени. Но…

Сейчас я заставляю себя смотреть на него холодно. Заставляю смотреть и не чувствовать.

Не чувствовать ничего.

— Не называй меня так, — отвечаю, не глядя. — Не имеешь права.

Мамонтов молчит.

Чувствую его взгляд — тяжёлый, усталый.

Внутри всё кричит: «Посмотри на него! Он страдает! Ему тоже больно!». Но…

Я затыкаю этот голос. Нет…

Предателю не может быть больно. Не после того, что он сделал.

— Хорошо, — он подходит к кровати, смотрит на мои вещи. — Давай помогу.

— Не трогай!

Я выхватываю сумку из его руки.

— Не прикасайся к моим вещам. И ко мне не прикасайся.

Мои пальцы касаются его — на секунду, случайно. И меня прошивает током. Тело помнит. Тело всегда помнит. А я хочу забыть.

— Марина.., — очень тихо выдыхает Савчик.

— Что — Марина?

Поднимаю голову, смотрю на него.

Внутри всё кипит.

Слова рвутся наружу.

Не могу их остановить.

— Ты подонок, Савва. Ты меня предал. Ты предал нашу любовь. Ты сломал мою жизнь. Ты слышишь? Сломал!

Мамонтов молчит. Стоит и просто смотрит.

У него под глазами круги, лицо осунувшееся.

Он похудел. Рубашка висит мешком.

Мне почти жаль его. Почти. Но…

Жалость — это не любовь.

Любви я больше не чувствую.

Или чувствую, но ненавижу себя за это.

— Я не отдам тебе детей, — цежу сквозь зубы. — Слышишь? Детей тебе не отдам.

— Я только помочь.., — тихо говорит он.

— Убирайся!

Указываю пальцем на дверь.

— Убирайся со своей помощью. И со своей жалостью. И со своим... со своим ублюдком!

Слово вылетает, и я вижу, как Савва вздрагивает. Как сжимаются его челюсти.

В его глазах — боль. Настоящая. Непритворная.

И мне становится страшно. Не оттого, что он злой. А оттого, что мне всё равно. Или не всё равно? Я сама пока не знаю.

Савва молчит. Кивает, поворачивается и уходит.

Смотрю на дверь, которая закрывается за ним. Слышу его шаги — удаляются, становятся тише.

И вдруг мне хочется побежать за ним.

Закричать: «Постой! Не уходи!». Но…

Я стою как вкопанная. Сжимаю сумку так, что лямка врезается в ладонь.

— Дура, — шепчу себе. — Ты дура, Марина.

Звоню в такси. Выхожу через другой выход. Чтобы не видеть его машину. Чтобы не видеть его. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, на больничном крыльце.

В такси равнодушно смотрю в окно.

Дома, деревья, люди. Всё как обычно.

А у меня внутри — конец света.

Таксист что-то говорит, я не слышу.

Киваю, хотя не понимаю о чём.

Мысли далеко. Мысли там, в больнице, где я оставила его одного. Или он оставил меня. Я уже не разбираю.

Дома — тихо. Слишком тихо. Дети, наверное, в своих комнатах, ждут.

Меня встречает экономка. Перекидываемся парой ничего не значащих слов пол здоровье и дела.

Ставлю сумку в прихожей, смотрю на себя в зеркало. Бледная, глаза красные, под глазами круги. Как будто не я — чужая тётка.

Провожу рукой по лицу, поправляю волосы. Надо быть сильной. Ради них. Ради детей.

Прохожу в гостиную. Слышу шёпот на втором этаже. Они знают. Конечно, знают.

— Ребята, идите сюда, — зову, и голос дрожит. Я делаю вдох, выдыхаю. Спокойно. Надо говорить спокойно.

Детвора летит ко мне.

Обнимаю и целую своих птенчиков.

Слава — серьёзный, взрослый.

Ия —