Расколы и припевы - Девни Перри

— Конечно, ты подумала об этом, — пробормотал я.

Этот семейный ужин был не более чем еще одним поводом навязать Куинн ее семье — мотивация Руби — и сыграть роль свахи — спасибо, мама.

Мама порылась в холодильнике и нахмурилась.

— Сделай одолжение, сходи к нам домой и возьми кетчуп. У меня есть запасная бутылка в кладовой. Мы готовим бургеры, а он заканчивается.

— Хорошо. — Сопротивляться этому ужину не было смысла, поэтому я пошел за кетчупом. Чем скорее мы поедим, тем скорее я смогу уйти. Я прошел через кухню и открыл раздвижную дверь, оглядывая задний двор в поисках своего сына. Он бегал за игровым домиком, держа в руках пистолет «Нерф». — Привет, дружок.

— Привет, папа! — крикнул он, но тут же потерял ко мне интерес, когда к нему присоединился Эван. Они вдвоем бросились к забору, стреляя дротиками в невидимого плохого парня.

Я закрыл дверь и, пройдя через дом Монтгомери, направился к дому своих родителей. Я только ступил на бетонную площадку перед входной дверью, как она распахнулась.

Куинн чуть не врезалась мне в грудь. В ее руках была бутылка с кетчупом.

— О, привет.

— Привет. — С этого момента и до утра понедельника я не верю ни единому слову, вылетающему из уст моей матери.

— Твоя мама послала меня за кетчупом.

— Да. Меня тоже. — Я покачал головой и глубоко вздохнул. После нашего поцелуя я полчаса катался по окрестностям, прежде чем приехать, надеясь, что это даст Куинн время дойти до дома и спрятаться в своей комнате, как она делала по утрам.

Из-за этого обязательного ужина сегодня вечером от нее будет не ускользнуть. Мы не можем пойти в тот дом вместе, выглядя виноватыми, потому что моя мать-сыщица — мгновенно все разнюхает.

Мама, казалось, всегда знала, когда мы с Куинн целовались, даже до того, как мы объявили, что встречаемся. Она никогда не говорила мне об этом, но она знала.

— Мы можем поговорить? — Я подошел к краю широкой бетонной площадки, сел и оглядел двор. Мамины цветочные клумбы рядом со мной были переполнены цветами. Каждые выходные она надевала на свои темные волосы широкополую шляпу, надевала перчатки и наколенники и часами ухаживала за цветами. Затем она прокрадывалась к Руби и поливала ее герани.

Я вдохнул цветочный аромат, когда Куинн села в двух шагах от меня. Она поставила бутылку с кетчупом между нами.

— Прости за то, что произошло раньше. За поцелуй.

Она кивнула.

— И ты меня.

— И я прошу прощения за то, что сказал. О тебе, Никсоне и Джонасе.

— Ничего такого, о чем таблоиды не писали бы сотни раз.

Это правда? Я поймал вопрос прямо перед тем, как он вырвался наружу. Таблоиды обычно печатают чушь, но в основе этой чуши лежит доля правды, верно? Иначе на них подавали бы в суд. Целовал ли я женщину другого мужчины? Личная жизнь Куинн меня не касалась. Чем меньше я знал, тем лучше.

— Насчет пения. Я понял. После того, как ты уехала, мне пришлось продать свой «Шевроле». После того звонка я просто… не мог больше на нем ездить.

Каждый раз, когда я бросал взгляд на пассажирское сиденье, я видел ее. Садясь за руль, я вспоминал, как отвечал на ее звонок и как бил кулаком по приборной панели после того, как она повесила трубку.

Мы оба были на взводе после ссоры, когда я отвозил ее в аэропорт в день ее отъезда. Брэдли и Руби посадили ее под домашний арест после того, как узнали, что она тайком уходила, чтобы играть со своей группой. Я ненавидел этих придурков — коллег по группе, — но ей нравилось играть. Поэтому я ходил с ней на столько репетиций, сколько было возможно, когда у меня не было футбола. Она не рассказала мне о домашней вечеринке, вероятно, потому, что знала, что я бы настоял на том, чтобы пойти с ней, или попросил бы ее пропустить ее.

После того, как Брэдли и Руби узнали об этом, они пришли в ярость, и это было справедливо. Куинн могла пострадать, и никто из нас не знал бы, где ее искать. Они сказали ей «никакого Сиэтла». Она спорила, и тогда Брэдли пригрозил отречься от нее.

Я не присутствовал при ссоре, но она воспроизвела ее для меня, слово в слово, и слезы текли по ее лицу.

Я был взбешен, когда она сказала мне, что сбежала тайком. Разозлился, что она держала это в секрете. Поэтому я сказал ей, что, возможно, Сиэтл — неправильный выбор. Я попросил ее остаться, поступить в колледж со мной, и после года, проведенного в общежитии, мы могли бы найти жилье вместе.

Она уставилась на меня, не веря своим глазам, затем вскочила с кровати и помчалась домой.

Оставив меня размышлять о том, что я сказал.

Теперь я понял, насколько я был неправ. Что я должен был сделать, так это поддержать ее.

Или пойти с ней.

Вместо этого я отвез ее в аэропорт, когда ее родители отказались, и обнял на прощание.

Сколько сил ей потребовалось, чтобы уйти? Поступить в колледж без друга и поддержки родителей? Тогда у меня было слишком разбито сердце, чтобы восхищаться ее выбором.

Теперь я был слишком упрям, чтобы признаться ей в этом в лицо.

Никто из нас не говорил о расставании. С чего бы? Мы были молоды и любили друг друга.

Но в ту минуту, когда ее самолет взлетел, в ту минуту, когда я наблюдал, как она взмывает в небо, у меня внутри все сжалось.

Куинн уехала из Монтаны и не звонила мне три дня. Три дня.

Я тоже ей не звонил.

Потому что знал, что следующий телефонный звонок будет означать конец.

Так и было.

Она позвонила мне из Сиэтла, вся в слезах, еще до того, как я снял трубку, и прошептала:

— Как ты думаешь, они правы?

Они, то есть все. Мои родители. Ее родители. Друзья. Незнакомцы.

Мы были слишком молоды, чтобы познать настоящую любовь.

— Может, нам расстаться? — спросила она.

Моя гордость помешала мне поступить правильно и сказать ей «нет».

— Да. Наверное.

Я был глупым восемнадцатилетним мальчишкой. Глупым, сломленным мальчишкой, плачущим навзрыд в «Шевроле».

— Мне нравился тот грузовик, — прошептала Куинн, возвращая меня в настоящее.

— Мне тоже. — Я кивнул. — Но в конце концов мне пришлось бы его продать. Это было не самое безопасное транспортное средство для новорожденного.

— Нэн почти ничего не рассказывала