Все началось с измены - Рина Рофи

Демид покраснел, как маков цвет. Он заёрзал на стуле и уставился в свою тарелку.

— Ну… Алиса. Она новая в школе. Из Англии. И… мы встречаемся в библиотеке, я ей с русским помогаю. А можно… ну, чтобы она сюда пришла? В гости? Мы могли бы… ну, в Соньку поиграть или в саду… — голос его становился всё тише.

Я не удержалась и тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. Картина была слишком трогательной: маленький «господин», краснеющий при отце, и сам Маркус Давидович, явно застигнутый врасплох первыми признаками сыновьей… ну, не то чтобы влюблённости, но явной симпатии.

Маркус посмотрел на мой смех, и в уголках его глаз тоже обозначились лучики — он явно старался сохранить серьёзность, но это давалось с трудом.

— Помогаешь с русским… — повторил он — Благородное дело. И… ты хочешь пригласить её в дом. Надо же… — он взглянул на меня, словно ища поддержки или объяснения.

Я пожала плечами с улыбкой.

— Они действительно встречаются в библиотеке. Алиса, судя по рассказам, девочка творческая и умная.

— Вижу, что я последним узнаю о важных событиях в жизни сына, — сухо заметил Маркус, но без упрёка. Скорее с какой-то новой, мягкой иронией по отношению к себе. — Хорошо, Демид. Можно. Но при двух условиях.

Демид поднял на него полные надежды глаза.

— Первое: предупреди её родителей и договорись с ними. Второе: никаких сюрпризов. Мне нужно знать, когда она придёт, и я буду дома. Договорились?

— ДА! — Демид чуть не подпрыгнул от восторга. — Спасибо, пап! Я всё сделаю! Мария Сергеевна, вы слышали? Можно!

— Слышала, слышала, — засмеялась я. — Главное — веди себя прилично.

— Ага! — Он уже явно строил планы, с энтузиазмом намазывая на хлеб аджику.

Маркус снова взял свой стакан, но теперь смотрел на сына с тем самым сложным выражением, в котором была и нежность, и грусть, и удивление. Потом его взгляд скользнул по мне.

— Похоже, вы оказываете на него разностороннее влияние, Мария. Не только учебное.

— Стараюсь, — скромно ответила я, но внутри радовалась. Это был комплимент. И признание того, что я стала для Демида чем-то большим, чем нанятый персонал.

— И, судя по всему, эффективно, — добавил Маркус, и в его голосе прозвучала та самая, редкая теплота.

Мы допивали лимонад под лепестками яблони, а Демид с восторгом бегал по газону, запуская яркого воздушного змея, который рвался в майское небо. Георгий, выполнив свою миссию с мангалом, отошёл в дом — видимо, готовить что-то ещё. Под яблоней повисла внезапная, звенящая тишина, нарушаемая только смехом мальчика и шелестом листьев.

Я сидела рядом с Маркусом на плетёном диванчике, наблюдая за Демидом, стараясь не думать о том, как близко сейчас его отец.

— Маша, смотри, как летает! — закричал Демид, и его голос был полон абсолютного, чистого счастья.

— Вижу! — крикнула я в ответ, улыбаясь. — Ветер отличный! И ты его отлично ловишь!

— Да-а-а! — он побежал ещё быстрее, и змей взмыл выше.

Я повернула голову, всё ещё смеясь от этой искренней радости, и встретилась взглядом с Маркусом. Он не смотрел на сына. Он смотрел на меня. Его зелёные глаза, обычно такие отстранённые и аналитические, сейчас были пристальными, тёмными. Его взгляд медленно, будто физически ощутимо, прошёл по моему лицу, задержался на губах, ещё влажных от лимонада, и вернулся к моим глазам. В них не было вопроса. Была тихая, неотвратимая решимость.

Я застыла. Смех замер у меня в горле. Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжёлым и сладким от запаха цветущей яблони и дыма от мангала.

— Мария, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Имя на его губах звучало не как обращение, а как заклинание.

Я сглотнула, не в силах пошевелиться, отвести взгляд. Он медленно, не торопясь, приблизился. Я почувствовала тепло его тела, запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом дорогого мыла и дыма. И потом… потом его губы коснулись моих.

Это был не грубый, не властный поцелуй. Он был мягким, почти вопросительным, но в нём чувствовалась такая внутренняя сила и уверенность, что у меня перехватило дыхание. Я замерла, ошеломлённая, не веря в происходящее. Мир сузился до точки соприкосновения наших губ, до биения собственного сердца, заглушающего всё остальное.

И тут раздался звонкий, полный детского презрения возглас:

— О-о-о-о! Обмен слюнями! — закричал Демид, показывая пальцем. — Фу-у-у-у! Какая гадость!

Я вздрогнула и порозовела до корней волос, пытаясь отстраниться. Но руки Маркуса, которые я даже не заметила, когда они обхватили мою талию, мягко, но неумолимо притянули меня ближе, прижав к себе. Он не отпустил. Напротив. Его второй поцелуй был уже совсем другим. Он не спрашивал разрешения. Он его брал. Глубокий, властный, полный скрытого до этого момента голода и утверждения. Я ахнула в его губы, и мир окончательно поплыл. В ушах звенело — от собственного шока, от смеха Демида где-то на заднем плане, от гула крови.

Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его дыхание было чуть учащённым. Он смотрел на меня, и в его глазах теперь бушевала целая буря: удовлетворение, вызов, что-то тёмное и непонятное.

— Па-а-а-ап! Прекрати! — донёсся голос Демида. — Маша же вся красная!

Маркус медленно, намеренно неспеша, разжал руки, позволив мне отодвинуться. Но его взгляд по-прежнему держал меня в плену.

— Извини, сын, — сказал он, не отводя от меня глаз, и в его голосе звучала лёгкая, хриплая усмешка. — Взрослые иногда тоже… играют.

Я не знала, куда деться. Щёки горели, губы пульсировали. Я не могла вымолвить ни слова. Это было неправильно. Безумно. Опасно. Но в тот момент, в гуле крови и под его всевидящим взглядом, я не могла вспомнить ни одной причины, почему это было неправильно. Кроме одной: маленький мальчик с воздушным змеем, который только что стал свидетелем того, как его отец целует его репетиторшу. И как эта репетиторша… ответила на поцелуй.

— Значит, я тоже так с Алисой могу? — раздался заинтересованный, полный практического любопытства голос Демида. Он подбежал ближе, держа верёвку от змея, и смотрел на нас с Маркусом попеременно. — Пап, а этому учат? Кто меня научит? В школе такого нет!

Я сидела, вся красная, как варёный рак, и, кажется, навсегда потеряла дар речи. Мысль о том, чтобы объяснять восьмилетнему мальчику разницу между дружеским жестом и… тем, что только что произошло, повергла меня в ступор.

Маркус, который секунду назад выглядел уверенным и даже немного торжествующим, опешил. Это было редкое зрелище. Его обычно бесстрастное лицо выразило целую гамму эмоций: растерянность, лёгкий ужас, попытку