После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина

— Нет, Карим, мы живем в цивилизованном обществе, поэтому поступим хитрее. Я уже все придумал, — поворачиваюсь к нему, смотря прямо в глаза, стараясь передать всю свою уверенность, которую сам не до конца ощущаю. — Но на это нужно время, потому что сесть в тюрьму я не хочу. У меня есть ради чего жить на свободе. И главное ради кого. И я не готов променять это на скорую расправу.

Карим тихо смеется, но в нем нет ни капли веселья, одни горечь и разочарование.

— Ты дурак, Самир. Не сел бы ты. Я бы позаботился, чтобы никто и ни о чем не узнал. Все было бы чисто, как слеза. Ты всегда все усложняешь, — друг встает, подходит к окну, тоже глядя на этот ночной провинциальный город. — Иногда нужно просто решать проблемы, а не играть в долгие игры с непредсказуемым финалом.

Он поворачивается и уходит, не попрощавшись, оставив меня одного в гнетущей тишине. Его слова гудят эхом в моей голове, но я точно знаю, что он неправ. Иногда долгая игра это единственный способ все сделать правильно.

Даже если это больно.

Даже если это сложно.

Даже если кажется, что проще решить все одним махом.

Я не могу рисковать ими.

И никогда не мог рисковать.

Глава 27

Надя

Теплое осеннее солнце ласкает лицо, но в душе все равно холодно, будто в груди застрял осколок льда, не тающий даже под самыми горячими лучами солнца.

Я сижу на потрескавшейся от времени скамейке детской площадки, наблюдая, как Амир возится в песочнице с сыном Лены, их веселые, беззаботные возни и счастливый, заразительный смех кажутся таким хрупким и беззащитным в этом жестоком, непредсказуемом мире, который может в одно мгновение оборвать эту идиллию.

Лена примостилась рядом, доедая яблоко, и на ее лице играет спокойная, умиротворенная улыбка, которая мне сейчас недоступна.

— Слушай, Надь, — начинает она осторожно, — а этот мужчина... Который последнее время постоянно крутится возле вашего подъезда. Я его уже несколько раз видела. Высокий, представительный, с дорогими часами, на большом черном внедорожнике. Он вас словно караулит, стоит часами. Кто это?

Я замираю на секунду, чувствуя, как по спине пробегают противные мурашки, а в животе все сжимается в знакомый тугой узел тревоги. М-да, уже и соседи заметили его назойливое, навязчивое, давящее присутствие. Кажется, от Самира не скрыться нигде, он повсюду, как тень, как наваждение.

— Это... Самир, — с трудом подбирая слова, отвечаю ей. — Мой бывший муж. Отец моих детей.

Лена поднимает брови, явно заинтересовавшись ситуацией, ведь знает, муж изменял, и мы вычеркнули друг друга из наших жизней.

— Бывший? Серьезно? А он что, хочет все вернуть? Мириться пытается? Забрать вас обратно, в свою шикарную жизнь?

Я горько усмехаюсь, ломая в пальцах сухую веточку, чувствуя, как она с хрустом поддается, символизируя хрупкость моего мнимого, такого шаткого спокойствия.

— О, он не просто хочет, он одержим этой идеей. Уверена, что в его воспаленном сознании это выглядит как великое возвращение короля в свои законные владения, великодушное прощение заблудшей овечки. Но я не дам ему этого сделать. Слишком много боли, слишком много предательства, слишком много унижений между нами. Нельзя просто взять и стереть все это, как будто ничего не было. Лист испачкан, Лен. Испачкан навсегда, и чернила въелись насквозь во все следующие страницы.

Лена кладет руку мне на плечо, и ее прикосновение кажется таким теплым, живым, искренним и таким чужим на фоне всепоглощающего одиночества, в котором пребываю.

— Знаешь, люди иногда действительно меняются, Надь. Ошибаются, осознают, пытаются стать лучше, искупить вину. Но... - она делает паузу, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде читается не жалость, а скорее уважение к моему выбору, — если ты не хочешь его прощать — ты не должна этого делать. Ни ради детей, ни ради приличия, ни потому что «так надо», «полная семья», «родной отец» и так далее. Если когда-нибудь, чисто гипотетически, ты захочешь дать ему второй шанс, пусть это будет только твое решение, только твой осознанный выбор, и только ради себя самой, твоего собственного спокойствия и счастья. Если они вообще возможны с ним.

Я киваю, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Ее слова такие простые, такие человечные, такие мудрые и такие правильные, что больно.

— Спасибо, Лен. Спасибо, что не осуждаешь, что не читаешь морали, что понимаешь... Что просто рядом. Это дорогого стоит.

Мои слова обрывает пронзительный, раздирающий душу, животный детский крик, от которого кровь стынет в жилах. Ледяная волна чистого, первобытного, животного страха прокатывается по телу, сковывая движения на долю секунды, парализуя волю.

Я вскакиваю, как ошпаренная, сердце колотится как бешенное, потому что двое крепких, крупных мужчин в черных масках и безликой, темной одежде хватают Амира из песочницы и крадут среди белого дня. Мой мальчик, мой малыш, бьется в их цепких, безжалостных руках, кричит что-то несвязное, и дико боится.

— Амир! Нет! Отпустите его! Отдайте моего ребенка! — кричу и бросаюсь вперед, не думая ни о чем, не видя ничего вокруг, не чувствуя ни страха, ни боли, кроме слепой, всепоглощающей ярости и ужаса.

Быстро добегаю на трясущихся ногах до похитителей, которым плевать на всю суету, что я пытаюсь развести. Когда хватаю одного из мордоворотов за руку, он просто с легкостью, почти с презрением отталкивает меня с таким превосходством, что у меня аж дух захватывает от бессилия.

Я падаю на колени, больно царапая руки о острый, колючий гравий, но адреналин, гуляющий в крови, не дает ничего почувствовать. Я сразу же, на чистой злости и материнском инстинкте, поднимаюсь, снова кидаюсь на них, пытаясь хоть как-то помешать им.

— Отдайте мне моего сына! Отдайте! Помогите! Кто-нибудь, помогите ради бога! Люди! — кричу что есть силы, но нарываюсь лишь на людское равнодушие.

Матери с испуганными лицами хватают своих детей и убегают, прячась за углы, отцы отводят глаза, смотрят в землю и быстро, почти бегом, уводят свои семьи подальше от опасности, отворачиваются, делают вид, что не видят. Никто не останавливается. Никто не бросается на помощь. Никто не звонит в полицию. Мы одни. Совершенно одни в этом аду.

Один из мужчин, тот что покрепче, повыше и, кажется, главнее, резко поворачивается ко мне. Его глаза, холодные, пустые, бездушные, словно убивают меня без