Тебя одну - Елена Тодорова

Вижу, как в ней что-то ломается и, корчась в агонии, умирает. Благодарю Бога.

R.I.P.

— Я согласна, — выдох на усилии, словно она физически эту черту пересекает.

Внутри меня что-то бахает и тут же начинает выдавать дурь. Это не похоже на триумф. На хрен. Тупо хищное удовлетворение, как будто поставил галочку в списке. Одним делом меньше, но до конца ещё далеко.

— Еще что-то? — подначиваю с тем же звериным азартом. — Вижу по глазам, что не все.

— Ты заберешь из клиники своего брата.

Я изо всех сил стараюсь держать фасон, но челюсти напрягаются, а черты лица заостряются настолько, что самому некомфортно становится.

— При чем здесь он?

— Елизар тоже жертва наших ошибок. Прошлое влияет на весь род.

— Это что за анекдот, блядь? Собери всех детей?! — толкаю я резко, не сдерживая злобы. — Не много ли ты на нас, мать твою, повесила?!

— Согласен? — роняет Шмидт, будто это решение — нечто незначительное. Будто оно, сука, не изменит наши жизни до основания. Будто верит, что у меня есть ресурс все это тащить. — Дима?

Крайне сложно отвечать, когда внутри разгорается то, что глушил вискарем. Грудь с такой силой сдавливает, что кажется, сердце попросту лопнет. Лопнет и разбросает по комнате все, что веками носил.

— Согласен?

— Согласен.

[1] Бочина (жарг.) — косяк, ошибка.

15

Да, так бывает, что мы смиряемся с положением,

которое противоречит нашим глубинным убеждениям.

© Амелия Шмидт

Как же мы заблуждаемся, полагая, что управляем своей жизнью. Оглушительное открытие — вдруг выяснить, что твое существование вне зоны твоего влияния.

На то, чтобы полностью примириться со своей участью, у меня в запасе неделя. Этот временной люфт я выигрываю лишь потому, что Фильфиневич, сосредотачиваясь на выполнении своих обязательств, не торопится с консумацией сделки.

— Сдай необходимые анализы и реши вопрос с контрацепцией, — требует он за завтраком в понедельник.

Коротко. Без эмоций. Словно делая заказ в борделе.

В моих висках активируется тротиловый заряд. Грудь пережимает. Горло сдавливает. Руки, которыми я пытаюсь удерживать столовые приборы, начинает сечь дрожь.

— Ты хочешь заниматься сексом без презерватива? — толкаю я прерывисто, тщательно маскируя за пониженной громкостью крайне взвинченное состояние. — Как насчет твоего здоровья? — добавляю, судорожно стискивая вилку и нож. Мысленно убеждаю себя не совершать с их помощью противозаконных действий. Мне еще поднимать Ясмин. — Ты шлялся по стриптизам… По девкам таскался… — на резком выдохе голос падает еще ниже. Буквально скатывается в пропасть, над которой я, теряя то одно, то другое, неизменно стою. — Бог знает, где еще, помимо клуба, отметился! — вспарываю пространство словами.

Только вот режут они не его, а меня.

Дима неохотно отрывается от тарелки, из которой за прошедшую четверть часа бесследно исчезла копченная утиная грудка и обжаренная на сливочном масле спаржа, но так и остались нетронутыми яйца Бенедикт.

Примечание голосом зоолога: относительно бесценных Фаберже господина Фильфиневича, содержимое которых уже воруют несчастные женщины, мы с вами вряд ли можем быть столь же спокойны.

Особенно учитывая этот его чертов ледяной взгляд.

Какая удача, что столовые приборы изготовляют из прочных металлов. Это спасает их от деформации. А вот мои руки под воздействием напряжения скрипят и белеют в особо уязвимых местах.

— За мое здоровье не парься, — отрезает Дима, прошивая презрением, как током. — Чист.

Сейчас серьезно: я в шаге от убийства.

Уверена, он чувствует надвигающуюся опасность. И, конечно же, не упускает случая испытать пределы моего самоконтроля — с демонстративной непоколебимостью выходит из-за стола и, глядя мне прямо в глаза, элегантно поправляет свой гребаный пафосно-стильный и, несомненно, баснословно дорогой костюм.

Изрезала бы его в клочья… Чтобы ничего не осталось!

И я, увы, не про костюм.

— На консоли у входа карта шоурума, куда я тебя записал. Это закрытая программа, так что используй ее с умом, — выдвигает Дима все так же холодно и властно. — И давай обойдемся без твоих обычных выкрутасов, Шмидт. С этого дня твой внешний вид должен быть достойным — дома ли ты находишься, в гостях или в сраном обществе. Ты знаешь, как это важно для моей семьи.

— Слава Богу, я не ее часть, — высекаю с тихой ненавистью.

— Но скоро станешь.

Захлебнуться эмоциями — никакая не аллегория. Из собравшейся в моей груди мокроты раздувается озеро Комо. Оно и мешает напомнить мудаку, что таких обещаний я не давала.

Фильфиневич тем временем, как ни в чем не бывало, без каких-либо расшаркиваний уходит на работу.

Дверь с глухим щелчком закрывается.

Я начинаю мысленный счет.

«Один, два, три, четыре, пять, шесть…»

Притормаживаю, когда Фильфиневич заводит двигатель, делаю глубокий вдох и разрываю тишину диким воплем.

Прооравшись, швыряю в стену столовые приборы. А следом и стакан, который я, к счастью, не успела наполнить.

Не то чтобы мне реально жаль этого чертового ремонта… Просто не хочу, чтобы Фильфиневич знал о моем срыве.

Пытаясь вернуть себе самообладание, еще минут пять сижу. Руки трясутся так сильно, словно у меня проявилось нервное расстройство.

Черт возьми! Тело едва справляется с нагрузкой.

Как я собираюсь с ним спать?!

Смахнуть посуду со стола — следующая ступень моей истерики. Благо не успеваю ей поддаться. Открывшаяся входная дверь останавливает на этапе колебания.

Цепенею в напряжении, пока в гостиной, которая у максималиста Фильфиневича совмещает и место отдыха, и кухню, и столовую, не появляются две девушки.

Кристина и Зоя.

Я знаю их. Они знают меня. Работа горничной в этой усадьбе — опыт, который я предпочла бы вычеркнуть из жизни. Но, увы, воспоминания не выкинуть даже из собственной головы, а уж из памяти других людей — и подавно. Девчонки смотрят с удивлением, но это не прям шок. Очевидно, что о моем присутствии в коттедже они предупреждены. Остальное — чисто неверие.

— Доброе утро, Амелия Иннокентиевна, — выдает Зоя, стараясь справиться со смятением.

— Доброе утро… — поспешно вторит ей Кристина.

— Бога ради! — выдыхаю со стоном, закрывая ладонями пылающее от стыда лицо. — Никаких отчеств, молю!

— Как скажете… — протягивают девчонки нерешительно.

К тому времени я уже убираю от лица руки, а потому могу видеть, как они переглядываются.

— Просто Лия, — настаиваю, выравнивая голос. — Как и раньше. Фундаментально ничего не изменилось.

— Хорошо, — соглашается Зоя.

Кристина молча кивает.

Но на трескотню, как это случалось в прошлом, мы не срываемся. Возможно, если бы я выступила инициатором, что-то бы получилось, но эта ситуация выжимает из меня остатки сил.

Со вздохом выхожу из-за стола и поднимаюсь в комнату. Уже за дверью, закрывшись на замок, скидываю