Тебя одну - Елена Тодорова

кто тут, черт возьми, главный. Бегаю за агрессорами с водяным пистолетом, ругаю их, но все это не сильно помогает. С каждой секундой накал страстей только растет, и новый диван Фильфиневича уже не выглядит таким уж новым.

— О Боже… Нет… — шепчу я в панике, пытаясь прикрыть пледом поцарапанное Яковом место.

— Ты прикалываешься? — первое, что я слышу от Димы, который, как назло, появляется именно в момент моего рачкования по оскверненному дивану.

Оборачиваюсь — и сразу сталкиваюсь с яростью на его лице.

Волнение зыбью восходит от живота к груди, прокатывается выше, к горлу, пока не накрывает целиком. К голове же стремительно, словно при погружении в морскую пучину, приливает кровь, заставляя виски загудеть. Кажется, еще совсем немного… И я захлебнусь.

— Какого хрена тут делает кот? Может, мы еще и обезьяну заведем? Или слона?! Жирафа?! Носорога?! Будем жить, как на скотном дворе!

Рот Фильфиневича открывается и закрывается, но сказанные в бешенстве слова никуда не исчезают. Они висят в воздухе, словно грозовые тучи, медленно сгущаясь и собирая влагу для бури.

— Это кот Ясмин, — цежу не менее сердито, глядя прямо ему в глаза. — Уж извини, но я не могу его бросить. Пока бабушка не поправится, он будет жить с нами…

Не успеваю договорить, потому что прямо в этот миг Дима хватает одного из псов за шкирку и поднимает в воздух, чтобы тот не атаковал нагло вышагивающего по гостиной Яшу.

Застываю, потому что перед глазами на долгое мгновение застывает единственная картинка: раззявленная у головы кота пасть Чарли.

Тело прошивает острая дрожь.

— Унеси усатого наверх, если хочешь, чтобы он дожил до этого «поправится», — грубо гаркает Фильфиневич.

Меня так трясет, что я не смею спорить. Молча подхватываю Яшу и поднимаюсь наверх, чувствуя, как при этом играет под ногами пол.

Обратно предпочла бы не спускаться. Но Дима присылает бесячее сообщение.

Твой Идол: Ужин на столе. Поторопись. Я зол и голоден.

Когда же я вновь появляюсь внизу, критике подвергается мой внешний вид.

— Ты в этом бальном платье год планируешь ходить? Судя по выписке с карты, проблема с гардеробом решена.

— Я не успела переодеться. Хватит орать, — выдавливаю, глядя на него исподлобья.

— Я не орал. Пока, — его голос звучит так же низко, почти рычаще, как предупреждение.

И этот взгляд — пронизывающий и раскаленный — вдруг проходит сквозь мою кожу и добирается до нутра, явно намереваясь выдернуть из меня часть плоти.

Я не отступаю, удерживая зрительный контакт, хотя внутренне уже на грани взрыва.

— Могу пойти и переодеться, если ты готов ждать, — голос звучит сухо, но напряжение от этого не прекращает нарастать.

Дима, прищуриваясь, буквально пристегивает меня своим дьявольским взглядом к месту.

— Стой. Возьми документы.

В следующий момент бросает на свободную часть стола инвойсы за оплаченные медицинские услуги на апрель и протокол планирования операции для Ясмин.

И знаете что? Подняться наверх мне все-таки приходится. Под предлогом смены одежды, конечно. Но на самом деле, чтобы дать волю слезам.

Да, так бывает, что мы смиряемся с положением, которое противоречит нашим глубинным убеждениям. Но все это компенсируется, когда жизнь вновь напоминает, ради кого мы жертвуем собой.

16

Боль — это основа. Основа меня.

© Амелия Шмидт

Справедливость может причинять боль. Истинно так. Осознание того, что свято и верно, не выводит нас из зоны страданий. Это не избавление, а начало огромной работы над собой.

Подогнув ноги, поправляю халат, чтобы прикрыть озябшие ступни. Тянусь к журнальному столику за чашкой, делаю осторожный глоток чая и с чувством горькой досады обнаруживаю: пока я копалась в себе, напиток успел остыть.

Сколько сейчас?

Глянув на часы, подтверждаю то, что уже начинаю догонять интуитивно — перевалило за полночь.

А у меня сна ни в одном глазу. Мозг истязают столь сильные эмоции, что ненароком даже кажется, словно то, что я чувствовала раньше, являлось не стоящей внимания ерундой.

Боль — это основа. Основа меня. За ней волочится побитая гнилью злость. А предшествует всему ревность.

Ох уж эта проклятущая змея!

Чувствую ее непрерывно. Где-то в центре груди. Иногда она холодная и твердая, как камень. Иногда горячая и текучая, как лава. А иногда, как сейчас, раненая, мечущаяся и кричащая, как самая опасная тварь преисподней.

Эта змея нашла внутри меня уютное логово, чтобы расти и обзаводиться потомством, которое она, без сомнения, планирует распустить по всем уголкам моего существа, включая душу.

Она давно со мной. Я не раз проходила эти пытки. Они меня уже ломали.

И вот опять… Я умираю.

А ведь сегодня лишь первая встреча Димы с Беллой. С этого дня они станут регулярными. Я сама поставила их на поток. После рождения ребенка визиты непременно учащаться.

Нуждающийся в тебе беззащитный малыш, крошечная одежка с мягкими складками, уютная колыбель с милыми бортиками, трогательные бутылочки и пустышки, забавные игрушки и сладкий аромат младенчества — все это неизбежно топит даже самое холодное сердце.

Представив это во всех красках, моя змея поднимает такой бунт, что меня едва не разносит вдребезги. Дик и Чарли, будто почувствовав что-то, подползают ближе, лезут в лицо… Смазанно их обнимаю и почти сразу же поднимаюсь. Нет сил сохранять неподвижность, когда внутри бушует такой шквал.

Я же знаю… Я же помню… Могу видеть… Снова и снова… Белла будет кормить малыша при Диме. Он будет брать его на руки. Купать. Переодевать. Играть. Читать ему сказки. Рассказывать все-все, что знает сам.

Все это быстро превратится в зависимость. В любовь, которая мощнее всего на свете. Будучи способной расти еще больше по мере того, как взрослеет ребенок, постепенно она вытеснит все остальные виды привязанности.

Боже! Спаси меня! Дай силы!

Я должна помнить о своих детях! О Ясмин! О себе!

Но как?! Как мне не сойти с ума?!

Змея ревности вцепляется в меня, будто я ее последняя жертва. Овладевает моими чувствами, мыслями… Всем! Она заключает мое нутро в кокон — плотный, удушающий. И начинает безжалостно драть его изнутри, дабы создать себе идеальнейшую среду обитания.

Через три шага я не я. Просто мешок, в который небрежно побросали остатки органов и накинули на позвоночник, чтобы сохранить какое-то подобие формы.

Оказавшись у выхода на террасу, застываю. В попытках удержать хоть какие-то крохи самообладания, обнимаю себя руками. Вглядываюсь в темноту. Собственное отражение на стекле вдруг видится чем-то большим… Посеревшей и опустошенной проекцией меня.

Я ведь не хочу, чтобы подобное случилось в реальности?

Господи…

Вероятно, я все