Мой кавказский друг мужа - Юлианна Шиллер

Всё здесь кажется созданным с холодной точностью, словно это не просто комната, а сцена, на которой невидимый режиссёр вот-вот начнёт свой спектакль, а мне отведена роль, которую я не выбирала.

— Садись, — Воронов указывает на одно из кресел. — Ты устала. Я вижу по твоим глазам.

Сажусь, но на самый край, готовая вскочить в любую секунду. Он занимает второе кресло, наливает чай с неторопливостью человека, у которого впереди вечность.

— Знаешь, — говорит он, передавая мне чашку, — я следил за тобой все эти три года. Твой брак с Волковым был... разочарованием. Ты заслуживала лучшего.

— Волков работал на тебя.

— Конечно, — Воронов пожимает плечами с той небрежностью, с какой признаются в мелких шалостях. — Мне нужно было за тобой присматривать. Ты — мой лучший актив, Вероника. Я не мог позволить тебе... потеряться.

Чашка обжигает пальцы, но я сжимаю её крепче, словно пытаюсь удержать в руках ускользающую реальность. Зелёный чай, пахнущий тонкими нотками мяты и мелиссы, наполняет пространство знакомым, почти домашним ароматом.

Медленно подношу чашку к губам и делаю осторожный глоток; горячая жидкость обжигает, обдавая язык нежной сладостью и прохладой мяты и мелиссы, словно пытаясь успокоить мои расшатанные нервы.

— Ты приставил ко мне мужа-шпиона?

— Я дал тебе иллюзию нормальной жизни, которой ты так отчаянно хотела, — он отпивает чай, глядя на меня поверх очков. — Дом, стабильность, ощущение безопасности. Разве не то, о чём ты мечтала?

— Тюрьма.

— Всё — тюрьма, моя дорогая. Вопрос лишь в размере клетки и качестве решёток. Я дал тебе золотую клетку. Асланов даёт тебе клетку с бриллиантами. Разница только в декоре.

Внутри вспыхивает злость, которую я слишком долго держала на цепи.

— Разница в том, что у Руслана дверь открыта, — выплёвываю я. — А ты заварил мою наглухо.

Имя Руслана, сорвавшееся с губ, отдается в груди глухой, острой болью, разливающейся по телу, словно яд. Воронов, как всегда, замечает мельчайшие изменения, и уголки его губ чуть поднимаются, складываясь в хищную, почти насмешливую улыбку, будто он читает твои мысли и смакуя наслаждается увиденным.

— О да, — тянет он. — Руслан Асланов. Любопытный выбор. Я, признаться, удивлён. Ты всегда предпочитала... безопасные варианты. А он — воплощение опасности.

— Ты ничего о нём не знаешь.

— Я знаю всё, Вероника. Знаю, что он — правая рука Ковалёва. Знаю, что он убивает без сожаления и манипулирует без угрызений совести. Знаю, что ты делишь с ним постель, — пауза, во время которой его взгляд становится почти отеческим. — И знаю, что ты влюбилась.

Молчу. Любое слово будет использовано против меня. Делаю ещё глоток чая, чтобы занять руки.

— Так банально, — вздыхает Воронов. — И так... человечно. Ты, моё идеальное создание, оказалась подвержена тем же слабостям, что и все остальные. Любовь. Привязанность. Потребность в защите.

— Хватит, — твёрже, чем я ожидала. — Я пришла за информацией об Алине. Давай её — и я уйду.

Воронов ставит чашку на столик с мягким стуком. Откидывается в кресле, складывает руки на груди. Поза расслабленная, но я вижу, как напряглись его плечи. Он подошёл к главному.

— Алина, — произносит он с каким-то странным удовольствием. — Моя блудная дочь. Ты знаешь, она была моим величайшим творением? Идеальный агент. Идеальное оружие. И она предала меня ради... любви.

— Она выбрала жизнь.

— Она выбрала слабость, — резко обрывает он, и на мгновение маска добродушия слетает, обнажая холод и безжалостность, но в следующую секунду она возвращается. — Впрочем, неважно. Важно то, что она сейчас в смертельной опасности.

— Откуда?

Воронов встаёт и подходит к камину. Смотрит на огонь, и его силуэт превращается в чёрный контур на фоне пламени.

— Ты ведь знаешь, что Ковалёв ищет её?

Конечно знаю.

— Но Ковалёв — не единственный игрок, — продолжает Воронов, не оборачиваясь. — Помнишь операцию в Стамбуле? Ту, где Алина должна была соблазнить чеченского полевого командира и выкрасть список его спонсоров?

Помню за полгода до Ковалёва.

— Она справилась слишком блестяще. Список попал не только ко мне, но и к конкурентам того командира. Началась резня. Его людей вырезали целыми семьями. А он... — Воронов оборачивается, и в свете камина его лицо кажется маской. — Он выжил. И он знает, кто его предал.

Холод проползает по позвоночнику.

— И?

— И три дня назад его люди купили доступ к базе данных всех рейсов из Москвы за последние четыре года, — почти буднично. — Они методично проверяют каждую женщину, которая вылетала одна, без багажа, по поддельным документам. У них неограниченные ресурсы и одна цель — найти «Киру». Они не будут разговаривать, Ника. Они будут резать. Медленно. И на камеру, чтобы послать запись всем, кто посмеет их трогать.

Чашка выскальзывает из пальцев, ударяется о край столика. Горячий чай разливается по дереву, но я не замечаю.

— Когда?

— По моим данным, у них уже есть список из двенадцати кандидатур. Алина — в тройке приоритетных. Они проверят каждую. Вопрос недели, максимум двух.

Воздуха не хватает. Я вижу Алину. Вижу трёхлетнего ребёнка, о котором кроме меня никто не знает. Вижу, как к их двери в маленькой квартире ломятся люди с ножами.

— Что ты хочешь?

Воронов наклоняется вперёд, и его глаза за стёклами очков блестят.

— Я хочу забрать её оттуда раньше них. Я хочу спрятать её так, чтобы никто — ни чеченцы, ни Ковалёв, ни кто-либо ещё — никогда её не нашёл. Но для этого мне нужна ты, Вероника.

— Зачем?

— Потому что ты — единственная, кому Алина доверяет. Она не откроет дверь моим людям. Но откроет тебе.

Ледяная волна накрывает меня с головой. Он хочет, чтобы я привела его к Алине. Использовать нашу дружбу как отмычку.

— Нет.

— Ника, — увещевающе. — Подумай. Если ты не поможешь мне добраться до неё первым, её найдут чеченцы. И тогда не будет Алины. Только видеозапись с её последними часами, которую разошлют по всему даркнету как предупреждение.

Ногти впиваются в ладони.

— Ты ничем не лучше их.

— Я — её отец, — произносит он, и в голосе звучит почти искренняя боль. — Я вырастил её. Я дал ей всё. Да, я требовал многого взамен, но разве не естественно? Родители всегда чего-то хотят от детей. Я хочу... — пауза, — хочу, чтобы она вернулась домой. Целой и невредимой.

Каждое слово — искусно сплетённая сеть обмана, столь изящно и плавно сотканная, что на мгновение я ловлю себя на том, что готова ей поверить.

— Ты никогда не был ей отцом. Ты был её тюремщиком.

Воронов пожимает плечами.

— Называй как хочешь. Факт остаётся фактом: я могу её защитить. А могу — сообщить чеченцам, что