Свет над Грозовым Створом - Алиса Миро

Запах. Запах сухих трав, воска и... лаванды?

​Это была Льняная. Старая кладовая для текстиля, про которую говорила Эльза, и до которой, видимо, не добрались жадные руки Мерцы (или у неё не было ключа?).

​Шагнула внутрь, подняв свечу, которую прихватила с собой.

Полки. От пола до потолка. И на них — стопки. Скатерти. Простыни. Полотенца. Рулоны некроенного полотна.

Все было покрыто пылью снаружи, но внутри...

​Потянула за край одной стопки. Ткань была белой, плотной, прохладной.

Это было приданое. Приданое матери Виктора? Или бабушки? Богатство, которое лежало мертвым грузом, пока мы спали на дерюге.

​— Эльза была права, — выдохнула я, гладя ткань. — Тут километры льна.

​Увидела полку с одеялами. Шерстяные, стеганые, с атласным верхом. Да, старые. Да, нужно проветривать. Но они были легкими и теплыми. Не вонючие шкуры.

​Взяла одно одеяло. Оно пахло сушеной полынью (от моли).

— Ты идешь со мной, — сказала я одеялу.

​А еще я увидела шторы. Тяжелый, зеленый бархат. Свернутые в рулоны.

Если повесить их на окна в моей башне и в кабинете Виктора — температура поднимется градуса на три просто за счет изоляции.

​Я стояла посреди этого богатства, прижимая к себе стеганое одеяло, и чувствовала себя богаче Илона Маска.

Из Льняной я вышла нагруженная как мул на Шелковом пути.

​В охапке я сжимала стеганое атласное одеяло (пахнущее полынью и, слава богу, чистотой) и рулон тяжелых бархатных штор изумрудного цвета. Они весили целую тонну, но я не чувствовала тяжести. Я чувствовала предвкушение.

Это была не просто ткань. Это был барьер между мной и ледяным адом этого замка.

​Заперла кладовую, повесила тяжелую связку ключей обратно на пояс (приятная тяжесть власти!) и двинулась в обратный путь, к своей башне.

​Идти пришлось через боковую галерею второго этажа. Обычно я здесь не ходила — тут дуло так, что свечи гасли. Но сейчас это был кратчайший путь.

​Я брела, глядя под ноги, чтобы не споткнуться в своих чунях о неровные плиты, когда мой взгляд зацепился за кучу какого-то хлама в углу, у заколоченного окна.

Сначала подумала, что это просто мусор, который ленивые слуги смели в темный угол. Но профессиональный глаз «закупщика» зацепился за текстуру.

​Остановилась, тяжело дыша. Сгрузила свою драгоценную ношу на подоконник (чистый он или нет — плевать, главное не на пол). Подошла к куче.

​Это были свернутые в рулоны ковры и гобелены. Судя по слою пыли, они лежали тут со времен прадедушка Виктора. Видимо, их сняли для чистки или ремонта, да так и забыли.

​Потянула за край верхнего рулона. Тяжелый, зараза. Развернула угол.

Гобелен. Плотный, тканый, шерстяной. Рисунок было трудно разобрать под слоем серости (кажется, какая-то охота на кабана), но главное — это была шерсть. Толщиной в палец.

Если повесить это на ледяные каменные стены моей башни...

— Теплоизоляция, — выдохнула я, чувствуя, как внутри загорается огонек алчности. — Коэффициент теплопотерь снизится минимум на тридцать процентов.

​Копнула глубже в кучу.

Под гобеленами лежали шкуры. Не те облезлые овчины, что были у меня. Это были медвежьи шкуры. И, кажется, пара волчьих. С густым, плотным подшерстком. Да, пыльные. Да, пахнут затхлостью. Но моль их не тронула (видимо, даже моли тут было слишком холодно).

​— Джекпот, — прошептала я.

​Я не могла унести это всё. Физически не могла. Но я не могла и оставить это здесь. Вдруг кто-то (Мерца?) увидит, что я тут лазила, и перепрячет?

​Приняла решение.

Схватила самую легкую (относительно) волчью шкуру и перекинула ее через плечо, поверх одеяла и штор. Гобелен я не подняла бы.

Я пометила его — просто провела пальцем по пыли жирный крест.

— Вернусь с Томасом, — решила я. — Заставлю его таскать. За мазь он мне хоть рояль на пятый этаж затащит.

​Я поплелась дальше, похожая на бродячего торговца пушниной. Пот тек по спине, колени подгибались, но я улыбалась.

​Когда я ввалилась в свою комнату и сбросила добычу на кровать, я была готова расцеловать эти пыльные тряпки.

​Сначала — пол.

Я безжалостно свернула старые, вонючие овчины, которые служили мне ковром, и вышвырнула их в коридор. Пусть Эльза заберет или сожжет.

На их место, прямо у кровати, я постелила волчью шкуру. Встала на неё босыми ногами (сняв чуни). Густой мех обнял ступни. Тепло. Мягко.

— Божественно.

​Потом — окна.

Карнизы были. Старые, кованые штанги над бойницами. Но штор на них не было уже давно. Я не могла повесить бархат сама — нужно было лезть под потолок.

— Ладно, это задача для Томаса. Пункт номер два в списке работ.

Пока я просто заткнула рулонами штор щели на подоконнике. Сквозняк, который обычно бил оттуда струей, обиженно затих.

​И, наконец, кровать.

Мое лежбище. Место пыток холодом.

Я содрала всё: колючие серые простыни, тяжелое лоскутное одеяло, пахнущее псиной. Оставила только матрас (его бы тоже сжечь, но замены нет). Застелила тонкую льняную простыню из кладовой. Сверху бросила стеганое атласное одеяло.

​Села на край. Одеяло было легким, как пух, но грело мгновенно. Лен холодил кожу, но это была приятная, чистая прохлада.

​Комната менялась. Запахло полынью, пылью (но благородной пылью!) и моими кремами. Сюда еще пару гобеленов на стены, выбить шкуры, повесить шторы... И это будет не камера смертника, а будуар Леди.

​Огляделась.

В углу сиротливо стояла метла с обломанным (мною) цветком нарцисса. На столе — остатки воска. На подоконнике — зеленел овес.

Это был хаос. Но это был мой хаос. Живой.

​— Ну вот, — сказала я, поглаживая атлас одеяла. — База готова. Тыл обеспечен. Теперь можно и повоевать.

​Подошла к двери, где лежала куча грязных шкур. Пнула их ногой подальше в коридор. Поправила ключи на поясе.

В животе снова заурчало (завтрак сгорел в топке физического труда по перетаскиванию тяжестей).

​— Куры, — вспомнила я. — Мои маленькие, несчастные производители яиц. Я иду к вам.

​Взяла с собой мешочек с магическим, пророщенным овсом (он стал тяжелее, напитавшись водой и силой).

И вышла из комнаты, заперев её теперь на два оборота. Мой уют никто не смел трогать.

Теперь мой путь лежал вниз. Через кухню. Во двор.

К курам и к Мерце.

Битва за омлет

Я спустилась на кухню.

Ключи на моем поясе звенели при каждом шаге: дзынь-клац, дзынь-клац. Тяжелый, властный ритм, от которого поварята вжимались в стены,