Мои две половинки 2 - Анна Есина

Вздрогнула, будто бы он ущипнул. Запуталась пальцами в тёмных волосах и смолчала. Не знала слов, способных описать всю полноту моего сожаления.

— Я виноват перед тобой. Обещал сказку, а по пути заволокло в триллер. Со мной всегда так, — он говорил медленно, вдумчиво, и меня это попросту опустошало. — Я мог бы поклясться, что изменюсь, Сонь.

— Но не будешь?

— Нет. Это же враньё. Люди не меняются, лишь находят более хитроумные способы лгать.

— Я не представляю, как справлюсь без тебя, — призналась, и весь океан слёз, который плескался во мне целый месяц вдруг рванул к глазам.

Илья поднялся на вытянутых руках, навис надо мной и покачал головой.

— Справишься, тигра, куда ты денешься, — сказал с улыбкой и нежно поцеловал в щёку. Отстранился почти сразу и вернулся на мою грудь. Крепко сдавил в объятиях и продолжил с нарочитой бодростью. — Замуж выйдешь, заведёшь себе ляльку, а меня забудешь как страшный сон. И поделом.

— Илюш, — прохныкала жалобно.

— Тш-ш, не плачь, — он слепо провёл ладонью по мокрому от слёз лицу, а сам и не подумал поднять взгляд. Возможно, чтобы я не увидела, насколько тяжело ему даётся этот спокойный тон. — Я с самого начала знал, что ты не для меня. Помнишь, ещё тогда в баре у твоей подруги сказал? Ты чище меня и намного лучше. И по-хорошему мне ещё тогда следовало отступиться. Только кто ж мимо такой лакомой красоты пройдёт?

Вновь молчание. Мне не выговорить ни слова. Потом он спросил:

— Знаешь, какая мысль грела меня всю поездку?

— Нет, — выдавила всхлип пополам с измученным стоном.

— Что мы изредка будем видеться. На всяких там семейных праздниках и прочее. Заранее знай, что я не пропущу ни одного.

Господи боже. Меня швырнуло в бурлящее жерло вулкана и всю обварило с головы до ног. Те таблетки, которые двое суток кряду кромсали мои внутренности, показались цветочками рядом с этим ощущением. Меня же режут наживую и обещают увечить до конца жизни. Мы будем видеться, но больше не будем вместе. Да как так-то, вашу матушку? Я не вынесу.

Илья резко сел, поднял меня за руки и сгрёб в объятия.

— Всё, Сонь, всё, прекращай. Идея замутить семью на троих была тупой. Мы даже родителям твоим ничего не сумели рассказать.

Я слушала. Цеплялась за него изо всех сил, поливала горючими слезами грудь и уже не хотела ни детей, ни загородный дом, ни свинарник со стойлом. Не такой ценой.

— А дети, Сонь? Мы же не в Европе, где толерантность зашкаливает за разумные пределы. Как бы ты объясняла рисунки в детском саду? Это папа, это тоже папа, это мамочка и я?

Он пытался шутить, но выходило отвратно.

— А на собрания в школу ходили бы по очереди, да? — продолжал допытываться, и меня колючей проволокой обматывало от этой вдумчивости.

Не знаю я, не знаю, как вписать наши сложности в окружность жизни.

— Так что всё правильно, тигра. Пора заканчивать. Ты... Нет, вы с Ромычем переросли формат на троих, а я не скумекал вовремя за вами подтянуться.

Он замолчал и продолжил гладить мои волосы, успокаивая, утешая — словом, всё то, чего я отчаянно ждала от него все два года. Илья вдруг вспомнил, что полюбился мне вовсе не садист, а этот вот умный, красивый и уравновешенный мужчина. И это сводило с ума. Я металась между своими чувствами и обещанием, данным Ромке. Между любовью к одному и ещё более концентрированной любовью к другому. Мой персональный ад.

— Кстати, как тебе его свадебный подарок? — решил добить лежачего Илья.

— Ты знал о нём?

— Тигра, ну конечно, знал, — чмокнул в макушку. — У Ромыча тёплая водица сроду не держалась в энном месте. Свозил похвастаться на следующий день после покупки участка. Так тебе понравилось?

Я не ответила, въелась пальцами в его плечи и затряслась в новом приступе.

— Экая ты рёва, — беззлобно пожурил и пополз на коленях вместе со мной к изголовью. Развалился, устроил мою голову на своих бёдрах и склонился. — Заканчивай душу мне рвать. Я же не на фронт ухожу. Так, отсижусь в сторонке. Может, чего переосмыслю. А ты мне назло будешь счастлива, усекла?

— Не хочу назло, — проблеяла вполголоса.

— Тогда на радость. Знала бы ты, Сонь, какой радостью были для меня эти два года. Ты идеальная и отношения с тобой были такими же.

Заткните мне уши к чертям! Не желаю ничего слышать. Атрофируйте чувства! Заберите боль! Я хочу перетечь в состояние векового дуба. Снаружи ураган, а у меня настолько мощный ствол и вековые корни, что бояться нечего. Ненастье сменится солнышком, все вокруг будут улыбаться и ликовать. И я в том числе.

— Пойдём чайку попьём? Жрать дико хочется. Я с двух ночи на ногах, в девять утра приехал, спать сразу завалился и ни росинки маковой во рту.

Он словоохотливо делился тяготами, меня убаюкивало и успокаивало. Попытка надавить на древний женский инстинкт «твой мужик голоден — действуй» возымела эффект. Рыдать я перестала. Плавно содрала своё страдающее тельце с кровати и поплелась на кухню. Илья влез в Ромкины штаны и футболку и присоединился.

— Бутерброд или вчерашний рис с рыбой разогреть? — спросила, оглядывая нутро холодильника.

— А давай три бутерброда с мазиком и сыром вприкуску, — пожелал с воодушевлением.

Я повернула голову, чтобы проверить, Илья ли это за спиной. Приподнятое настроение, болтливость, весёлый тон — он от Ромкиной одёжки подцепил бациллу вечной радости?

Мы встретились взглядами. Он улыбнулся. Нож выпал из руки и только чудом не воткнулся в ногу.

Сколько боли и страданий было в его глазах, чёрных, потухших, блестящих от слёз. Меня окатило этой волной и разметало по берегу.

С рёвом бросилась ему на шею и заговорила с частотой станкового пулемёта:

— Я не смогу так, Илюш. Не смогу без тебя. Дети? Да, детей хочу. Но они где-то там в замужестве, а ты здесь! И я... Ну не получается. Давай придумаем что-нибудь. Ты же умный! Уступи Ромке. Пускай он успокоится. Только не рвите меня на части, я этого не вынесу.

— Сонь, — он с усилием отлепил меня от себя и отодвинул, чтобы посмотреть в глаза, — Сонь, девочка моя, я именно это и делаю. Уступаю Ромычу. Не ради него. Ради тебя. Неужели ты не понимаешь? Я настолько тебя люблю, что готов отказаться от всего, чтобы это самое «всё» у тебя было.

— Мне не надо!

— Надо, — возразил твёрдо. — Если бы был