Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

бы на дорогу. Я почувствовала, как холод скручивается в животе в тугой узел. Эти двое были не просто нищими. Слишком грязные, слишком напряжённые, слишком быстро двигаются. Беглые. Точно беглые. — Денег нет, — сказал отец. — Сами с ярмарки, всё продали, купили инструмент. Вот, возьмите краюху хлеба, если голодны. Он достал остатки хлеба и протянул первому. Тот взял, но не ушёл. Вместо этого он обошёл телегу и заглянул в наши мешки. — Врёшь, старик. Вон у вас горшки, ткань. И лопата новая. Продадите — деньги будут. — Это не на продажу, — сказала я. — Это для хозяйства. Второй перевёл взгляд на меня. У него были светлые, почти бесцветные глаза, и смотрели они нехорошо — так смотрят на вещь, которую оценивают. — Девочка у вас бойкая. Ну, раз денег нет, тогда мы сами поищем. Он шагнул к телеге, и я поняла — сейчас всё случится. Сейчас они полезут, Ивен встанет на пути, Рейн замахнётся молотком, а дальше — нож и палка. И кровь. И всё, что мы везли домой с таким трудом, окажется в чужих руках. Страх ударил меня изнутри. Не обычный страх — животный, древний, который поднимается от земли и затопляет всё. Я не успела подумать. Не успела решить. Тело среагировало раньше разума. Я выбросила вперёд обе руки и закричала. Не слова — просто крик. Но вместе с криком из-под земли, прямо под ногами нападавших, вырвались корни. Толстые, бурые, стремительные — они пробили дёрн, как вода пробивает плотину, и взметнулись вверх. Каторжники не успели даже вскрикнуть. Лианы — а это были именно лианы, гибкие и невероятно прочные — обвили ноги первого, рванули его вниз, опрокинули навзничь и начали оплетать тело. Они действовали не как верёвки, а как живые существа — обхватывали, затягивались, спелёнывали руки вдоль туловища, прижимали колени к груди. Через несколько мгновений первый каторжник лежал на земле, похожий на мумию — только лицо оставалось открытым, и на нём застыл ужас.Второй попытался бежать. Он дёрнулся в сторону, к лесу, но лиана выстрелила из земли и захлестнула его лодыжку, потом вторую. Он рухнул лицом в грязь, и лианы тут же оплели его с головы до ног, так же туго и плотно, как первого. Я стояла с вытянутыми руками и не могла пошевелиться. Пальцы дрожали. Сила шла откуда-то из глубины, из земли под ногами, и я была не источником, а проводником. Земля услышала мой страх и ответила. На дороге наступила тишина. Слышно было только, как каторжники хрипят и пытаются освободиться, но лианы держали их крепче любой верёвки. Они были похожи на огромные зеленовато-бурые коконы, из которых торчали только головы. — Бриония, — прошептала я мысленно. — Молчи, — отозвалась фея. — Потом. Я медленно опустила руки. Рейн стоял с молотком, забыв его поднять. Ивен, бледный до синевы, смотрел на меня. Отец... Отец катился ко мне на своей тележке. Он не был испуган. Он смотрел на лианы, на спелёнутых каторжников, на меня — и на лице его было выражение, которое я не сразу поняла. Не страх. Не изумление. Узнавание. — Верба, — сказал он тихо. — Ты друид. Я опустила руки. Пальцы ещё дрожали. Я посмотрела на лианы, скрутившие беглых каторжников, и сама не могла поверить, что это сделала я. — Я не знаю, — проговорила я. — Я не хотела. Оно само... — Друид, — повторил Ивен, и в его голосе послышалась дрожь. Только теперь я поняла, что это не страх. Это восторг. — Как те, о которых рассказывали. — Да, — отец переглянулся с Рейном. — На войне я таких видел. Отец подкатился ближе. Он смотрел на лианы, и взгляд у него был не испуганный, а понимающий. — На войне с южными баронами, — сказал он, — у них были друиды. Они из земли корни поднимали, опутывали лошадей, останавливали целые отряды. Я сам видел, как один друид плёл лианы прямо из-под копыт. Мы тогда чудом ушли. А ещё были маги-огневики — те швырялись пламенем. И щитовики — могли прикрыть от стрел. Всякое было. Рейн, всё ещё сжимавший молоток, медленно кивнул. — Я не воевал, мал был. Но мужики в деревне рассказывали, — сказал он негромко. — Говорили, маги на войне страшное творили. И друиды, и огневики, и эти... как их... щитовики. Только я думал — брешут. А оно вон как. — Не брешут, — тихо сказал отец. — Я сам видел. А теперь и у нас свой есть. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, чего никогда не видела раньше. Гордость. Настоящую, спокойную гордость. — Свой, — подтвердил Рейн, опуская наконец молоток. — В Ольховке друида отродясь не было. А теперь есть. — Друид в деревне — это удача, — продолжал отец. — Им платят хорошо. За лечение полей, за отвод засухи, за то, чтобы земля родила. В Тарховке, говорят, жил друид — так он за один вызов серебрушку брал.— Серебрушку? — переспросил Ивен. — А то и две, — кивнул отец. — Если работа тяжёлая. Я стояла, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно утихает. Они не боялись. Они обрадовались. Они уже прикидывали, как мой дар может помочь семье. — Я не умею отводить засуху, — сказала я. — Научишься, — спокойно ответил отец. — Раз дар есть — научишься. Каторжники на земле завозились, и один из них прохрипел что-то неразборчивое. Я подошла к ним. Лианы держали крепко, как канаты. Оба пленника были спелёнуты так плотно, что могли только дышать и хлопать глазами. — Мы едем домой, — сказала я. — В Ольховку. Там вас сдадим старосте. Если будете вести себя тихо — останетесь живы. Если нет — повезём как есть, связанными. До самого старосты. Первый каторжник что-то пробурчал. Второй молча отвернулся. Они больше не выглядели опасными. Мы погрузили пленников в телегу, привязав их к борту для верности. Лианы я не убирала — они держали крепче любой верёвки, да я и не знала, как их убрать. Бриония молчала, и я не спрашивала. Колесо починили кое-как — стянули обод верёвкой, вставили спицы, укрепили гвоздями из наших покупок. Телега скрипела, но катилась. До вечера мы ехали молча. Каждый думал о своём. Я — о том, что только что произошло и что теперь будет. Ивен — о том, что