Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

шесть. Не в четыре. Не в пять. В шесть. И орал он теперь короче — не пять вдохов, а два. Соседи вышли на крыльцо, прислушались и зааплодировали. Берта прислала нам горшочек сливок — «за тишину».Мора убрала половник. — Ну вот, — сказала я, глядя на петуха. — А ты хотела суп. Петух, словно поняв, что речь о нём, расправил золотистые перья и издал короткое, почти мелодичное «кукареку». Как будто говорил: «Я ещё могу. Но я добрый. Я терплю». Вечером, когда все улеглись, Бриония сидела у меня на плече и перебирала крылья. — Ты поняла, что сделала? — спросила она. — Успокоила петуха. — Ты применила дар к птице. Уже второй раз. И оба раза сработало. Твой дар растёт. — Я просто хотела спасти птицу, — сказала я. —Чтобы его не сварили. Бриония засмеялась тонко, переливчато, как колокольчик. — Вот так и становятся друидами. Не ради славы, а ради того, чтобы не сварили. Я усмехнулась, закуталась в одеяло и закрыла глаза. За окном, на плетне, сидел золотистый петух и смотрел на звёзды. Может, он тоже был доволен. А может, просто ждал шести утра — чтобы заорать во всю мощь своих новых, успокоенных перьев. Но теперь это будет в шесть. И коротко. И, наверное, даже красиво.

Глава13.

Олдвин пришёл на третий день после нашего возвращения. Я как раз рыхлила грядку с помидорами, когда у калитки послышалось покашливание. Староста стоял, опираясь на посох, и мял в руках край шапки — такого я ещё не видела. Обычно он держался прямо, говорил веско, а тут мялся, как мальчишка. — Верба, — сказал он. — Ты это... можешь посмотреть наше общинное поле? Там овёс не взошёл. Треть поля пустая. Если ничего не сделать — зимой скотину не прокормим. Я вытерла ладони о передник и кивнула. На поле мы пошли вдвоём, оставив Ивена доделывать грядку. Общинное поле лежало за деревней, на пологом холме, открытое всем ветрам. Земля здесь была другая, чем на наших огородах, — более глинистая, плотная, с выходами серой подпочвы. Я прошла вдоль межи, опускаясь на корточки через каждые несколько шагов, запускала пальцы в почву и слушала. Дар отозвался не сразу. Земля была... уставшей. Не больной, не отравленной — просто выжатой. Из года в год одно и то же, без отдыха, без подкормки. Овёс сеяли по овсу, не давая полю ни сезона покоя. — Ей нужен пар, — сказала я, поднимаясь. — Отдать бы это поле под траву на год. Но сейчас не до того — овёс уже посажен, надо спасать что есть. — Что делать? — спросил Олдвин. — Золу и навоз. Много. И дайте мне три дня. Олдвин выделил двух своих сыновей, и мы работали от зари до зари. Я шла по полю босиком, чтобы чувствовать землю каждой клеткой, и там, где я проходила, сыновья старосты разбрасывали золу и перепревший навоз. Я клала ладони на почву и просила её дышать, принимать силу, просыпаться. Не знала я никаких заклинаний — просто говорила с ней, как говорят с уставшим человеком. Иногда мне казалось, что я слышу ответ — не словами, а теплом, которое поднималось из-под ладоней и разливалось по телу. На третий день поле зазеленело. Не всё сразу, но пустые проплешины начали затягиваться робкими ростками овса. Олдвин пришёл, постоял у межи, пожевал губу и сказал: «Серебрушка тебе от деревни. И ещё яйца. И мука, когда урожай соберём». Так я получила первый заказ. Серебрушку я отдала Море, и она долго держала монету на ладони, словно не веря, что такие деньги могут быть у нас. Следующей пришла Берта. Она топталась у калитки и долго не решалась заговорить. — Верба, — сказала она наконец, переминаясь. — Ты это... можешь посмотреть мой огород? У меня репа второй год не родит. Ботва есть, а корня нет. Может, порча? — Не порча, — сказала я, отряхивая ладони. — Пойдём, посмотрим. Огород Берты был классическим образцом истощения. Земля серая, плотная, без единого червя. Я опустилась на корточки, запустила пальцы в почву и прикрыла глаза. Дар отозвался сразу — горечью, кислотой, недостатком всего. Калия нет, азота нет, гумуса нет.— Ты когда последний раз золу вносила? — спросила я. — Золу? — Берта нахмурилась. — А зачем? — Земля кислая. Репа на такой не растёт. Давай так: принесёшь мне корзину золы, я её смешаю с перегноем, заделаем в грядки. И ещё — не сажай репу на одном месте. Чередуй с бобами. — С бобами? — Они азот в землю возвращают. Репе после них хорошо. Берта смотрела на меня с тем же выражением, с каким когда-то Мора смотрела на мыльный корень, — смесь недоверия и отчаянной надежды. Но золу принесла. И перегной. И через неделю её грядки были вскопаны, удобрены и засажены. А ещё через две недели она прибежала с круглой, как шар, репой в руках и сунула мне в ладони горсть медяков. — Это тебе, — выпалила она. — За науку. — Я не просила платы. — А я не спрашивала. Бери. Ты мою семью спасла. Слухи о друидке поползли по деревне. Сначала робко, шёпотом: «У Брана дочка друидка». Потом громче: «Верба-друидка, поле подняла, репу вылечила». Ко мне начали приходить — один за другим, с огородами, с полями, с плодовыми деревьями. У кого-то земля не родила — я определяла кислотность и состав, советовала золу, песок, перегной, севооборот. У кого-то на грядках завелась гниль или плесень — я клала ладони на землю и вытягивала болезнь, чувствуя, как она уходит через пальцы горьким, холодным током. У кого-то чахли яблони — я лечила кору, поила корни, и через неделю ветки наливались завязью. Платили по-разному. Кто-то приносил медяки — три, пять, десять, в зависимости от работы. Кто-то, у кого денег не было, расплачивался яйцами, молоком, мукой. Однажды принесли отрез добротного сукна — за лечение старого сада. Я записывала доходы мысленно, в уме, и к концу месяца у нас набралось почти две серебрушки. По деревенским меркам — целое состояние. Но главное было не в деньгах. Главное — я чувствовала, как растёт дар. С каждым вылеченным полем, с каждым спасённым деревом он становился сильнее. Я уже не просто ощущала состояние земли — я могла на расстоянии почувствовать, где что болит. Могла попросить — и