Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

земля отзывалась быстрее, охотнее. А потом случилось то, чего я не ожидала. Однажды вечером, когда я сидела под старой грушей и перебирала семена для следующей посадки, дерево со мной заговорило. Не словами — образами. Чувствами. Я вдруг поняла, что груша помнит времена, когда здесь не было деревни, а только лес. Она помнила засуху десятилетней давности. Помнила молнию, которая ударила в соседнюю яблоню и расщепила её надвое. И она была благодарна мне за то, что я её вылечила. Я сидела, замерев, чувствуя, как по стволу течёт медленная, глубокая жизнь, и не могла вымолвить ни слова.— Бриония, — позвала я мысленно. — М? — фея возникла на моём плече. — Я слышу дерево. Оно... говорит со мной. Бриония подлетела к стволу, приложила крохотную ладошку к коре и долго молчала. — Ну вот, — сказала она наконец. — А ты боялась, что не сможешь. Разговор с деревьями — это третий уровень, Верба. Ты поднялась ещё на ступень. — Третий — это понимание? — спросила я. — Третий — это разговор, — поправила она. — Ты начинаешь слышать не только землю, но и то, что на ней растёт. Деревья, травы, кусты — у них у всех есть голос. Слабый, медленный, но есть. И ты его слышишь. Я сидела под грушей до темноты, слушая, как она шелестит листьями, и понимая, что теперь моя связь с этим миром стала ещё глубже. Работа друида приносила доход, но вместе с доходом пришли и расходы. В середине лета приехал сборщик налогов. Я как раз перебирала травы у сарая, когда у ворот остановилась знакомая телега. Сборщик, уже немолодой, с лицом человека, который давно ничему не удивляется, обошёл наш двор, заглянул в сарай, посчитал петуха и трёх кур, оценил запасы. Потом сел прямо на лавку у калитки, достал кожаную книгу и начал считать. Я стояла и смотрела, как он выводит столбики цифр угольным карандашом, и чувствовала, как внутри всё сжимается. — С вас налог за доход, — сказал он наконец. — Две серебрушки. — Две? — у меня перехватило дыхание. — У вас теперь друид работает, — он пожал плечами. — А друиды получают хорошо. Я по закону беру. Могу и больше насчитать. Я стиснула зубы. Две серебрушки — это почти всё, что мы накопили. Но спорить было нельзя. — Хорошо, — сказала я. — Сейчас принесу. Я отсчитала две серебряные монеты и отдала их сборщику. Он ссыпал их в кошель, кивнул и укатил. Мора, которая стояла в дверях и слышала весь разговор, тихо заплакала. Я подошла к ней и обняла. — Ничего, — сказала я. — Заработаем ещё. Ярмарка скоро. Ярмарка и правда приближалась. Мы готовились к ней основательно, но в этот раз я решила не везти на продажу овощи и травы — их и так хорошо разбирали в деревне. Мы везли отцовы ложки и миски, лапти Ивена, мои травяные сборы. А вот список того, что нужно купить, я составляла долго и тщательно. Меня, как агронома, беспокоило одно важное обстоятельство. Я обошла все окрестные поля, все огороды, все сады — и нигде не видела пшеницы. Рожь была, овёс был, ячмень был. А пшеницы не было. Ни колоска, ни зёрнышка. — Пшеница? — переспросила Мора, когда я спросила. — А что это? — Такого не сажают, — сказал Ивен. — Не растёт тут такое. Я задумалась. Если пшеницы нет в этом мире совсем — это одно. Но если она просто не растёт в наших краях, а где-то растёт, — это другое. Может быть, на ярмарке удастся найти хоть горсть семян на пробу. Может быть, у южных купцов, которые привозят диковинные товары. Может быть, я смогу вырастить её с помощью дара. — На ярмарке, — сказала я, — мы ничего не будем покупать. Кроме самого необходимого. Соль, нитки, гвозди. Всё остальное отложим. Я хочу найти семена. — Какие семена? — спросил Ивен.— Пшеницу. Или что-то похожее. То, что здесь не растёт. — Зачем тебе то, что не растёт? — Чтобы росло, — сказала я. Отец, слушавший наш разговор из своего угла, кивнул. Кажется, он уже привык, что я замахиваюсь на невозможное. За день до отъезда я сидела на плетне и смотрела на огород. Помидоры уже покраснели. Огурцы обвисли с плетня зелёными гирляндами. Капуста наливалась тугими вилками. Всё это было моё — выращенное руками и даром. Но внутри зрело беспокойство. Пшеница. Если я смогу найти и вырастить здесь пшеницу, это изменит всё. Пшеница — это хлеб. Настоящий хлеб, а не лепёшки из ячменной муки. Это солома для крыши. Это зерно на продажу. — Бриония, — позвала я. — М? — фея сидела на верхушке груши и смотрела на закат. — Как ты думаешь, в этом мире есть пшеница? — Откуда я знаю? — фыркнула она. — Я фея, а не ботанический справочник. — Но ты же путешествовала. Видела разные земли. — Видела, — нехотя призналась она. — На юге, за холмами, сеют что-то похожее. Но я не присматривалась. Мне это было неинтересно. — Значит, есть, — сказала я. — Значит, можно найти. Бриония вздохнула. — Ты когда-нибудь перестанешь искать то, чего нет? — Перестану, — пообещала я. — Когда найду. Наутро мы тронулись в путь. Телега была гружена товаром, но теперь мы ехали не только продавать. Мы ехали искать. И я знала — даже если пшеницы не найдётся сейчас, я продолжу поиски. Потому что агроном внутри меня проснулся окончательно и требовал невозможного. А я привыкла давать ему то, что он хочет.

Глава 14.

Вторая ярмарка встретила нас знакомым шумом и гомоном, но теперь я смотрела на неё другими глазами. Не как новичок, оглушённый многолюдьем, а как человек, который знает, зачем приехал. Мы снова заняли место под старым дубом у колодца — оно словно ждало нас. Ивен спрыгнул первым и начал распрягать коня. Отец раскладывал на телеге свой товар — ложки, миски, свистульки. Я доставала травяные сборы, связки сушёных грибов, мешочки с ягодами. Но главным товаром в этот раз была рыба. Ивен возился с ней последние два дня перед отъездом: солил, заворачивал в чистую мешковину, перекладывал крапивой, чтобы не испортилась в дороге. Лещи, плотвички, окуни, три больших щуки, которых он выловил в омуте и страшно гордился. Рыбу он