Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

и переглянулся с женой. — Знаю про него, — сказал он неохотно. — Он племянник старейшины. Мы с ним говорили уже. — Поговорите ещё раз, — сказала я. — Это не так просто, — Тамир покачал головой. — Старейшина за него горой. А Роган — он не злой, просто молодой, горячий. Остепенится. — Он убил двух поросят, — сказала я. — Кабаниха пришла ко мне. Я слышала её. Я слышу зверей, Тамир. Они жалуются. Они понимают, что люди охотятся. Но нельзя бить детей. Нельзя разорять норы. Нельзя ставить капканы и забывать о них. Это мучительно и бессмысленно. Тамир поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то — не страх, но близкое к нему. — Ты друидка, — сказал он медленно. — Я знаю. Ты поле спасла. — Да. И я не буду помогать Калиновке, пока Роган не научится охотиться по правилам. Друид имеет право отказать. И я откажу. Ни одно поле больше не трону, ни один огород не посмотрю. Так и передай старейшине. Тамир долго молчал. Илана стояла у печи, сжав руки. В комнате было тихо, только муха билась в слюдяное окно. — Ты понимаешь, что ставишь нас в трудное положение? — спросил он наконец. — Понимаю, — сказала я. — А вы поймите, что Роган ставит в трудное положение весь ваш лес. И меня, потому что звери приходят ко мне, а я не могу им отказать. Тамир снова помолчал. Потом кивнул — медленно, тяжело, но твёрдо. — Ладно. Объясним ему. Только взрослых — и точка. Капканы уберём, норы не тронем. Если ослушается — пусть пеняет на себя. Я кивнула, попрощалась и ушла обратно в Ольховку. Через три дня сын Тамира прискакал с вестью: Рогана вразумили, правила ему растолковали. Капканы сожгли, ружьё пока оставили, но охотиться велели строго по правилам — бить только взрослых зверей, молодняк не трогать, норы не разорять. Лес теперь под защитой старосты. И меня ждут — когда понадоблюсь. А дома уже пахло осенью. В огороде всё ещё краснели помидоры, но листья по краям начали желтеть — чувствовали приближающиеся холода. Капуста наливалась тугими вилками, и мы с Морой уже обсуждали, как будем её солить. Репа давно ушла на хранение, горох лежал в мешках, лук висел под потолком длинными вязками. Мы с Ивеном возили из леса мох и лапник — укрывать грядки на зиму. Коза давала молоко, куры неслись, рыба ловилась исправно. В доме пахло сушёными травами, дымом и яблоками — те самые старые деревья за домом дали такой урожай, что яблоки мы сушили на нитках и замачивали целыми кадками. И каждый день я подходила к горшкам на подоконнике. Там, в тёплой земле, просыпались экзотические семена. Первым проклюнулся росток киви — бледно-зелёный, мохнатый, удивительно нежный. Я касалась его кончиком пальца и чувствовала, как он тянется ко мне, ища тепла и защиты. Я обещала ему, что он не замёрзнет. Я сделаю всё, чтобы он выжил. Потому что если в этом мире можно вырастить киви, бананы и апельсины, значит, можно всё.

Глава16.

Осенью наш двор стал местом, куда вся Ольховка ходила как на праздник. У южной стены дома, там, где солнце припекало с утра до вечера и куда не доставал холодный ветер с леса, выросли три диковины. Я пересадила их из горшков ещё в начале лета, когда корни оплели земляной ком и стало ясно: им тесно на подоконнике, им нужна настоящая почва, простор и небо. Каждое утро я выходила к ним босиком, становилась на тёплую землю и клала ладони на листья. Дар тёк из меня, как вода из родника, — спокойно, ровно, без усилий. Усиление роста, защита от болезней, тепло, которое я собирала в груди и отдавала корням. Растения отвечали благодарностью — я чувствовала её как тихое гудение, как ответное тепло, которое поднималось из земли и грело ступни. Первой поднялась пальма с бананами. Её огромные листья, глянцевые и прохладные на ощупь, развернулись веером — каждый лист был длиной с меня, а когда ветер шевелил их, они шуршали, как шёлк. Из сердцевины вылез цветок — толстый, фиолетовый, кожистый, похожий на диковинного зверя, который решил поселиться у нас во дворе. Мора, увидев его впервые, выронила корзину с бельём и перекрестилась. — Верба, ты уверена, что это не ядовито? — спросила она шёпотом, не сводя глаз с цветка.— Уверена, — ответила я, хотя сама смотрела на него с замиранием сердца. — А если оно ночью в дом заползёт? — Оно не ползает, Мора. Оно растёт. — Ну да, — она покачала головой и подобрала корзину. — Растёт оно. Как всё у тебя — растёт. Через несколько дней цветок начал раскрываться: его чешуи отгибались одна за другой, и под каждой обнаруживались крошечные зелёные пальчики — будущие бананы. Они росли гроздью, тяжелели, наливались, желтели. Я каждый день подходила к пальме, клала руки на ствол и просила землю отдать им всё, что у неё есть. И земля отдавала. Когда первый банан созрел и я сняла его с грозди, вся семья собралась вокруг. Плод был ярко-жёлтый, с коричневыми крапинками, и пах чем-то нездешним — сладким, тёплым, как летний вечер в далёких южных краях. Я надрезала кожуру ножом, она отошла легко, и бледно-жёлтая мякоть блеснула на солнце. — Оно жёлтое внутри, — выдохнул Тим. — Как масло. — Как крем, — поправила Рута и потянулась пальцем. Я дала ей откусить первой. Она пожевала, замерла, потом открыла глаза — и они были круглыми, как плошки. — Ну? — не выдержал Тим. — Что? Вкусно? — Как крем, — повторила Рута шёпотом. — Только фрукт. Это самый вкусный фрукт в мире. — Ты кроме яблок ничего не ела, — заметил Ивен. — И всё равно самый вкусный. С тех пор бананы у нас называли «крем-фрукт». Тим, распробовав, потребовал, чтобы я выдавала ему по одному в день, и страшно возмущался, когда я отказывала.Рядом с пальмой плелась лиана киви. Я сделала для неё решётку из ивовых прутьев, и она оплела её так густо, что получилась живая стена — мохнатая, тёмно-зелёная, с коричневыми пушистыми плодами, которые свисали гроздьями. На ощупь они были мягкими, как котята, и Тим, который первым рискнул попробовать, долго вертел киви в руках, не решаясь укусить. — Оно мохнатое, — сказал он с