Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

ходила за мной по пятам. — В городе бумагу продают. Но дорого. И зимой никто туда не ездит. — А весной? — Весной поедем. Но до весны ещё далеко. Рута села на лавку и замолчала. Я видела, как она разочарована, но она не захныкала, не заплакала — просто задумалась. И через минуту сказала: — А если не в городе? У кого-нибудь в деревне может быть? Я открыла рот, чтобы ответить «нет», и вдруг закрыла. В деревне у кого-то могла быть бумага. У Олдвина. У него в доме были хозяйственные записи, может, есть и чистые листы. Или в старом доме у колодца, где мы проводили школу, — может, вдова оставила что-то? Мы пошли к Олдвину на следующий же день. Староста выслушал нашу просьбу, пожевал губу и полез в сундук. Долго гремел там, чихал от пыли, а потом вытащил книгу в кожаном переплёте, потрёпанную и старую. Я открыла её и увидела, что страницы исписаны лишь наполовину — дальше шли чистые листы. Сероватая, плотная бумага, шершавая на ощупь, пахнущая сухой травой и временем. — Хозяйственная книга, — сказал Олдвин. — Покойница вела. Ей уже без надобности. Забирай, если нужно. — Сколько? — спросила я. — За учение, — он отвёл глаза. — Я тебе за школу должен. Я взяла книгу обеими руками. Дома мы её аккуратно разобрали: вынули чистые листы, сложили стопкой, перевязали льняной ниткой. Рута гладила бумагу ладонью, как будто это было живое существо. — Теперь чернила, — сказала она. — Из чего делают чернила? — Из сажи и клея, — ответила я. — Сажа у нас есть, клей я сварю из рыбьих костей. — Из сажи, — твёрдо сказала Рута. — У нас сажи много. Мы варили чернила в старом горшочке. Я смешивала сажу с рыбьим клеем, добавляла чуть воды, тёрла, мешала. Рута стояла рядом и держала берестяной лист наготове — пробовать. Первая попытка вышла слишком густой, вторая — слишком жидкой. Третья — почти как надо. Рута окунула заострённую палочку в чернила и вывела на обрывке бересты: «Трава». Буквы были чёрные, глубокие, с лёгким блеском. — Красиво, — прошептала она. — Теперь книгу. И мы начали. Всю оставшуюся зиму мы делали страницу за страницей. Я рассказывала Руте про травы, которые мы собирали летом, — про мяту у ручья, про душицу на опушке, про зверобой, что растёт у старой ивы, про мать-и-мачеху, которая лечит кашель. Она слушала, а потом записывала. Старательно, высунув язык, выводя каждую букву: название, место, где мы её нашли, как пахнет, от чего помогает. Строки ложились ровнее, чем можно было ожидать от семилетней девочки, которая всего месяц назад едва знала буквы.Сами травы мы пока не приклеивали — они лежали в сухом виде под потолком, и я объяснила Руте, что свежие будут лучше. Свежие — плоские, правильно высушенные между листами бумаги, — не крошатся и не теряют цвета. «Весной, — говорила я, — когда снег сойдёт и полезут первые ростки, мы пойдём в лес и соберём каждую траву заново. Тогда и приклеим». Рута кивала и убирала готовые страницы в сундук, переложив чистой тряпицей. К концу зимы у нас была стопка из дюжины листов, исписанных с одной стороны. «МЯТА», «ДУШИЦА», «ЗВЕРОБОЙ», «МАТЬ-И-МАЧЕХА», «РОМАШКА», «ВАЛЕРИАНА», «ПОДОРОЖНИК», «ТЫСЯЧЕЛИСТНИК», «ПУСТЫРНИК», «КАЛЕНДУЛА», «ЛИПОВЫЙ ЦВЕТ», «КРАПИВА». На каждой странице — ровные строчки и пустое место слева, куда весной лягут растения. Это был не просто гербарий — это была книга знаний, сделанная детской рукой. Пока Рута писала свой травник, я занималась другим делом — готовила саженцы к весне. Экзотические растения, которые я купила на ярмарке у южного торговца, зимовали в доме. Но они уже не были теми нежными ростками, что боялись каждого сквозняка. За долгую зиму они адаптировались — привыкли к короткому световому дню, к сухому печному теплу, к прохладе у окон. Я каждый день говорила с ними, клала ладони на ствол и листья, слушала их медленное, сонное дыхание. И по капле вливала дар — не просто усиление роста, а глубокую перестройку, которая делала их морозостойкими. Пальма с бананами стояла у печи в большой кадке. Её листья, огромные и глянцевые, уже не желтели от холода — они стали плотнее, темнее, как будто покрылись невидимым воском. В середине зимы она выпустила новый лист, и я почувствовала в нём такую силу, какой не было раньше. Это дерево больше не было южным — оно стало нашим. Лиана киви, которая оплетала решётку у стены, почти всю зиму проспала. Но теперь на её плетях набухли почки, и я знала, что скоро появятся новые побеги. Апельсиновое деревце, моя главная гордость, не только выжило, но и окрепло. Его листья стали темнее, ствол — толще, а на кончиках веток проклюнулись крошечные завязи будущих цветов. Я чувствовала его спокойную, уверенную силу — уже не чужую, не южную, а рождённую заново здесь, в Ольховке, под моими руками. — Ты их переделала, — заметила Бриония однажды ночью, когда я стояла у подоконника и гладила лист апельсина. — Они теперь другие. Не совсем южные и не совсем местные. Что-то среднее. Твоё. — Они выжили, — ответила я. — Это главное. — Выжить — это половина дела. Главное — чтобы они плодоносили. Но ты, кажется, и с этим справилась. Смотри, апельсин собирается цвести. Весной увидишь.Но одних только взрослых растений было мало. Ещё в середине зимы я поняла, что диковинные фрукты можно не просто есть и продавать — их можно размножать. Если я смогу адаптировать южные растения к нашему климату, если они переживут зиму и дадут потомство, то их саженцы будут цениться на вес золота. Ни у кого в округе нет ничего подобного. Да что там в округе — во всём крае нет. Я начала с киви. Лиана укоренялась легко — я срезала несколько молодых побегов, поставила их в воду с каплей отвара из ивовой коры, и они дали корни уже через две недели. К концу зимы у меня стояли на подоконнике четыре горшка с маленькими киви — мохнатыми, цепкими, готовыми к пересадке в грунт. Бананы размножать было сложнее: пальма дала боковой отросток, и я его аккуратно отделила, пересадила в отдельную кадку и выхаживала всю зиму. Он прижился. Апельсин я размножала черенками — срезала веточку, обработала срез золой, посадила в рыхлую землю и накрыла глиняным горшком. Три черенка из четырёх погибли,