Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

смотрел на меня с лёгкой усмешкой. — Одной мотыгой много не наворочаешь. Нужна соха. — У кого есть соха? — спросила я, вытирая лоб. — У Олдвина была старая. Он ей не пользуется, сыновья его на плуг перешли. Но просто так он её не отдаст. — Значит, купим. Деньги у нас есть. Мы пошли к старосте в тот же день. Дорога раскисла, и идти пришлось по краю, где земля уже подсохла. У дома Олдвина пахло свежей щепой — видимо, он что-то чинил. Сам староста сидел на лавке у ворот и грелся на солнце, подставив лицо первым тёплым лучам. — Верба, — кивнул он, заметив нас. — Ивен. Чего надо? — Соху, — сказала я прямо. — Вашу старую. Мы слышали, она без дела стоит. — Без дела, — согласился Олдвин. — Только лемех заржавел. Надо точить и раму проверить — рассохлась, поди. — Ивен починит, — сказала я. — Сколько хотите за неё? Олдвин помолчал, пожёвывая губу, потом назвал цену — три медяка. Я не торговалась. Ивен осмотрел соху в сарае, постучал по раме, попробовал лемех пальцем и сказал, что к вечеру приведёт в порядок. Мы ударили по рукам, и так у нас появилась соха.На речку мы пошли не за камнями, а за рыбой. Тим скулил уже вторую неделю, что уха ему снится, а Ивену не терпелось опробовать снасти после долгой зимы. Мы взяли корзины, сеть и отправились втроём — я, Ивен и Тим, который скакал впереди, как заяц. Вода в ручье ещё не прогрелась, но уже не обжигала холодом. Я шла по берегу босиком, чувствуя, как галька впивается в пятки, а ледяная вода щиплет щиколотки. Ивен закатал штаны до колен и полез в воду ставить сеть. Тим носился по берегу с палкой и кричал: — А можно я рыбу сам вытащу? Ну пожалуйста! Я аккуратно! — Ты в прошлый раз аккуратно упал в омут, — заметил Ивен, не оборачиваясь. — Я вырос за зиму! — На полпальца. — На целый палец! Пока они препирались, я отошла в сторону, туда, где ручей делал излучину и вода вымывала из берега мелкие камни. Я смотрела на воду, прикидывая, не пора ли ставить вершу, и вдруг заметила: один из камней у самой кромки был белый. Я наклонилась, подняла его, растёрла в пальцах — он крошился, пачкал пальцы белым, и меня словно ударило током. Известняк. Настоящий известняк. — Тим! — позвала я, не в силах сдержать радость. — Иди сюда! Он прибежал, запыхавшись, уверенный, что я нашла что-то невероятное. Увидел камень и разочарованно выдохнул: — Это просто камень. — Это известняк, — сказала я, всё ещё растирая белую крошку в пальцах. — Из него делают известь. А известью белят деревья и дома. Понимаешь? Мы сможем побелить весь сад. И дом. И сарай. Всё белое, чистое, красивое. — А откуда ты знаешь, что это он? — недоверчиво спросил Ивен, подходя ближе. — Потому что я такие камни сто раз видела, — ответила я, и это было почти правдой. В прошлой жизни я действительно знала, как выглядит известняк. — Он лёгкий, крошится, а если полить водой — шипит и греется. Давай собирать. Мы набрали целую корзину. Дома известняк гасили в старом корыте — залили водой, и он зашипел, пошёл паром, запахло чем-то острым, чистым, как после грозы. Тим стоял рядом и зажимал нос, Рута смотрела во все глаза, а Лиска держалась поодаль, но тоже подошла поближе. — Красиво пахнет, — сказала она тихо. — Пахнет чистотой, — ответила я. — Ну что, будем белить? Я показала детям, как макать в известь старую мочальную кисть и как наносить её на ствол — снизу вверх, ровными полосами. Тим, разумеется, перемазался первым, потом Рута, потом Лиска. К вечеру все плодовые деревья в нашем саду стояли белые, нарядные, и даже старая груша, которую я лечила первой, выглядела так, будто собралась замуж. — А дом? — спросила Рута, когда с деревьями было покончено. — Ты обещала, что дом тоже побелим.— Побелим, — сказала я. — Прямо сейчас. Мы взялись за южную стену — ту, что больше всего страдала от солнца и ветра. Известь ложилась на старые брёвна мягкими белыми мазками, скрывая серые пятна копоти и времени. Я водила кистью медленно, с наслаждением, чувствуя, как преображается наш дом. Мора вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и замерла. — Никогда не думала, что наш дом может быть красивым, — сказала она тихо. — Это только начало, — ответила я. — К осени, может, и новый поставим. — Новый? — Мора посмотрела на меня с недоверием, но и с надеждой. — С двумя комнатами? — С двумя. И с печью-лежанкой. — И чтоб петух не орал над ухом, — буркнул Ивен, проходя мимо с ведром. Петух, словно поняв, что говорят о нём, издал короткое «кукареку» с плетня и склонил голову набок. Я засмеялась, и Мора, кажется, тоже улыбнулась. Потом была стирка. Большая, весенняя, когда отмываешь всё, что накопилось за зиму. Мы грели воду в двух чугунках, тёрли тряпки щёлоком, полоскали в ручье. Руки у меня горели от щёлочи, а когда я опускала их в ледяную воду, боль на секунду исчезала — до следующего раза. Запах чистого белья, развешенного на плетне, смешивался с запахом дыма и влажной земли, и от этого смешения кружилась голова. А потом мы отмывали дом. Выскребали пол, тёрли стены, прочищали очаг. И когда всё было закончено, я села на порог, вытянула натруженные ноги и оглядела наше жилище. Чистое, светлое, пахнущее известью и мыльным корнем. И такое маленькое. Семеро человек в одной комнате — но это пока. К осени, может, и новый дом поставим. До ярмарки оставалось несколько дней, и мы готовились к ней без спешки, но основательно. Отец за зиму нарезал целую гору посуды — ложки, миски, плошки, даже несколько резных блюд с узорами по краю. Он работал каждый вечер, пока я в доме у колодца учила соседей грамоте. Теперь школа закрылась — зима кончилась, все, кто хотел, уже научились читать и писать, а весной и летом не до учёбы. Но результаты остались: Берта бойко читала вывески на ярмарке, Гарм подписывал свои травяные сборы, а Дарен даже начал вести хозяйственные записи. Я добавила к отцовской посуде горшки с рассадой. Помидоры