Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

— спросила молодая женщина, разглядывая банан. — Тогда вернёте, — сказала я. — Но вы попробуйте сначала. Она попробовала — и банан был немедленно куплен. К полудню по ярмарке разнёсся слух, что у друидки из Ольховки есть фрукты, которых не найти больше нигде. Народ повалил валом. Богатые купцы брали сразу по несколько штук — для дома, для перепродажи, для подарков. Один ювелир купил апельсин за две серебрушки и сказал, что оправит его в серебро и подарит жене. Крестьяне попроще брали киви — на пробу, на угощение детям. Копчёную рыбу смели за час — тот самый купец, что купил первый апельсин, попробовал леща и тут же заказал всю корзину. К вечеру телега опустела. Я сидела на мешках, пересчитывала деньги, и руки у меня дрожали. Двадцать серебрушек и горсть медяков. Никогда в жизни наша семья не держала таких денег. — Это всё? — спросил Тим, заглядывая в плошку. — Мы богатые? — Мы заработали, — сказала я. — А теперь будем тратить. Первым делом — одежда. На зиму. Море я выбрала шубу из овчины, длинную, до пят, с капюшоном на меху, — она сразу зарылась в неё лицом и долго стояла так, вдыхая запах новой кожи. Отцу — тулуп на волчьем меху, крытый серым сукном: он провёл ладонью по воротнику и молча кивнул, но я видела, как дрогнул его подбородок. Ивену и себе — по тёплой куртке с овчинной подкладкой. Тиму, Руте и Лиске — полушубки, крытые синим сукном, и сапоги из дублёной кожи на меху. Вся семья оделась так, как не одевалась никогда. Потом — корова. Я мечтала о ней давно. Мы выбрали молодую, рыжую, с белой звездой на лбу и спокойными, влажными глазами. Она пахла молоком и сеном, и когда я положила ладонь ей на бок, то почувствовала ровное, сильное тепло — как от печи. Три серебрушки — и она наша. Мора, увидев её, заплакала, гладила ей морду и шептала: «Кормилица наша». Остаток денег потратили на припасы: соль, муку, мёд, гвозди, нитки, тёплые одеяла, новый чугунок, запасные лемеха для мотыги. А к зиме нам поставили сарай. Олдвин, который помнил, как я вылечила ему грудь и спасла общинное поле, прислал своих сыновей и ещё троих мужиков. Они работали четыре дня — рубили, пилили, ставили сруб, крыли крышу тёсом. Отец руководил, сидя на своей тележке, и его голос звучал по-командирски, как в молодости. К концу четвёртого дня сарай стоял — просторный, с двумя стойлами, с сеновалом и крепкой дверью.Сено мы накосили заранее — Ивен и я ездили на дальний луг с новой косой, и на нашем сеновале теперь лежали душистые, ещё пахнущие летом валки. Корова зашла в стойло, осмотрелась, понюхала стену и одобрительно замычала. Коза, которую мы тоже переселили в сарай, отнеслась к соседке с подозрением, но быстро привыкла. А потом пришла зима. Настоящая — с высокими сугробами, с морозным солнцем и скрипом снега под сапогами. Дом наш теперь был тёплым: мы забили щели мхом, повесили новые одеяла на двери, топили печь каждый день. В сарае мычала корова и блеяла коза, на насесте сидели куры, петух орал уже не в шесть, а в семь — милостиво, по-зимнему. В доме пахло печным дымом, сушёными травами и яблоками. Долгими вечерами мы сидели у огня: Мора пряла, отец резал ложки, Ивен чинил сеть, Тим с Рутой учили буквы. А я смотрела на спящие горшки с семенами сахарной свёклы и думала о том, что весной мы посадим их. И всё начнётся заново.

Глава17.

Зима в Ольховке начиналась с тишины. Снег ложился на крыши, на плетни, на лапник, которым мы укрыли грядки, и гасил все звуки. Даже петух, наш золотистый красавец, теперь орал позже и тише, словно боялся потревожить эту белую, пуховую тишину. Деревня замирала до весны — люди сидели по домам, пряли, чинили упряжь, резали ложки, топили печи и ждали тепла. Но в эту зиму тишина в Ольховке была не такой, как раньше. Мысль о школе пришла ко мне в один из первых зимних вечеров, когда я сидела у огня и смотрела, как Тим водит пальцем по странице букваря. Он уже знал несколько букв и страшно гордился, но дальше дело не шло. Рута, сидевшая рядом, просто разглядывала картинки. Мора, стоя у печи, косилась на книгу с тем выражением, с каким смотрят на запертую дверь. — Будем учиться, — сказала я вслух. — Все, кто хочет. На следующий день я пошла к Олдвину. Староста сидел у своей печи и пил горячий отвар из моих же трав. Я рассказала ему о задумке: школа на всю зиму, для всех желающих, читать, писать и огородничать. Олдвин помолчал, а потом дал нам старый дом у колодца, где раньше жила вдова, — пустой, холодный, но с крепкой печью. «Если дров натаскаете — грейтесь», — сказал он. Мы с Морой и Бертой отмыли дом за день. Выскребли пол, вымели паутину, протёрли окно. Ивен и Тим натаскали дров, сложили у печи аккуратной поленницей. Я принесла букварь, несколько берестяных листов и угольные палочки. На первый урок пришло пятеро. На второй — десять. К концу первой недели в доме у колодца собиралось почти два десятка человек. Сидели на лавках, на полу, на подоконнике — кому где хватило места. Я выводила углём на большой берестяной доске буквы, и они выводили за мной на своих листочках. «А» — как шалаш, «М» — как горы, «О» — как солнце.Взрослые учились медленнее детей, но упорнее. Берта путала «б» и «п», сердилась, бросала уголь, но снова бралась за него. Старый Гарм читал по складам, водя пальцем по строке, и каждый раз, когда у него получалось, хлопал себя по колену. Дарен, молодой парень, недавно женившийся, схватывал на лету и уже через две недели читал простые предложения. А потом люди начали приносить еду. Сначала Берта принесла горшочек мёда — поставила на стол и пододвинула ко мне, ничего не сказав. Потом Гарм принёс вяленую рыбу. Ильда, жена Олдвина, принесла муку. А однажды вечером Дарен положил передо мной два медяка и сказал: «За науку». Я отодвинула монеты обратно. — Я не просила платы. — А я не спрашивал, — ответил он твёрдо. — Знания не должны быть бесплатными. Так положено. У нас всегда так было: кто учит — тому