Скрытая Нота - Нелия Аларкон

Тренировка сэнсэя шепотом звучит в моей голове, пока я дерусь: «У любой возможности всегда две стороны».

Я разворачиваюсь и использую вес противника против него самого, чтобы сбить его с центра тяжести.

«Одна сторона выглядит как невыгодная».

Мой партнер выше и тяжелее. К тому же у него нет травмы ребер и легкого сотрясения. Я не могу победить его силой. Это просто невозможно.

Пот течет по лицу, пока я пытаюсь сохранить преимущество, но он слишком мощен. Мои ноги скользят по мату, когда он теснит меня назад, пытаясь повалить.

«В такие моменты, когда ты в невыгодном положении, всё, что нужно сделать…»

Я рычу, вкладывая всю силу в усилие, и ухожу в кувырок. Глаза партнера округляются, когда я вжимаюсь в пол, впечатываю обе ступни ему в грудину и использую его собственный вес, чтобы скинуть его, прежде чем вскочить на ноги.

«…это перевернуть монету».

Партнер лежит на животе, руки прижаты к мату. Я стою над ним, тяжело дыша, и смотрю на тренера. Старик рычит на меня.

Вдруг я слышу рев партнера и оборачиваюсь. Он несется на меня с ножом. Я едва успеваю отскочить, когда он полосует воздух быстрыми, безжалостными движениями. Я танцую назад так быстро, как могу, но он хватает меня одной рукой, чтобы удержать на месте.

Мой халат почти срывается с плеч, когда он дергает меня, целясь острым лезвием в плечо. Широко открыв глаза, я хватаюсь за нож и пытаюсь увести его в сторону. Он вырывает его и снова идет на меня, неумолимый, как бык.

— Это… — я отпрыгиваю, нож разрезает пояс на моем животе. — …тренировка. Никто не собирается его остановить?

Тренер говорит что-то по-японски, чего я до сих пор не понимаю. Пот щиплет глаза, но я заставляю себя оставаться начеку и найти преимущество. Броситься на нож? Или рвануть вперед, надеясь, что я быстрее его лезвия?

В моем нерешительном порыве он действует первым.

Я слишком медленный. Его нож полосует мою руку. Кровь хлещет из прорехи в рукаве, пока он хватает меня за шею, вжимает в землю и приставляет нож к моему горлу.

Тренер тяжело ступает на мат, глядя на меня с презрением. Он что-то рокочет по-японски.

— Я не понимаю, — шиплю я сквозь зубы, вспыхивая от ярости.

Порез на руке жжет, ребра ноют от ударов. Позже всё тело будет болеть как ад, но сейчас эти ощущения не важны.

— Он говорит, что ты слишком скован, — раздается новый голос в зале. Солнечный свет из огромных окон льется ему на спину и плечи, погружая лицо в тень, но я мгновенно узнаю силуэт Куросаки.

Его плечи всегда прямые, как у армейского командира. Он часто ходит, заложив руки за спину, будто просто прогуливается. Снаружи он выглядит безобидным, неприметным японцем. Случайный прохожий никогда бы не разглядел в нем ту безжалостную душу, которой он является.

— Он говорит… — Куросаки приближается, и мой партнер вместе с тренером отступают и кланяются ему, — …что ты дерешься так, будто существуют правила, которые нужно соблюдать. — Куросаки качает головой. — Но в реальном мире правил нет. Особенно в мире, которым будешь править ты.

Сердце бьется о ребра. Это случается каждый раз, когда Куросаки говорит о том, что я приму власть.

— Кто научил тебя драться?

Я держу рот на замке. Кроме Зейна, Датча, Сола и матери, есть только один человек, которым я дорожу. И я никогда не сдам его Куросаки.

Глаза Куросаки отливают чернотой. Губы слегка растягиваются в улыбке.

— Ничего. Тебе не обязательно говорить мне.

Он протягивает руку моему спарринг-партнеру, тот кланяется еще ниже, прежде чем вложить нож в раскрытую ладонь Куросаки. Я напрягаюсь, готовясь увернуться, если он взмахнет ножом в мою сторону.

Куросаки вонзает острие острого ножа себе в палец и медленно поворачивает.

— Я не хочу причинять тебе боль, Финн. Но в этом мире я буду единственным, кто будет так чувствовать.

Я слегка поворачиваюсь, когда он обходит меня по кругу.

— Ты должен отпустить эту скованность. Она держит тебя на привязи. Она ослепит тебя.

Я отскакиваю, когда он бросает нож. Не знаю, ожидает ли он, что я его поймаю, но он с грохотом падает на мат у моих ног.

Куросаки кивает на полосующий порез на моей руке.

— Если ты истекаешь кровью, твой противник должен истечь кровью вдвое сильнее.

Странное чувство гудит под кожей. Не могу его идентифицировать. Паника? Ликование? Не знаю.

— Давай, — поощряет Куросаки.

Грудь сжимается, удерживая ребра в заложниках. Я смотрю на нож, а затем на спарринг-партнера, который держит обе руки, плотно прижатыми к бокам. Он всё еще кланяется. Всё еще полностью подчиняется Куросаки.

Я наклоняюсь, чтобы поднять нож. Хотя я не смотрю прямо на Куросаки, я чувствую его довольную улыбку. Мои пальцы сжимаются на рукояти. У него удивительный вес. Повернувшись, я вонзаю нож в стену в углу.

И тренер, и спарринг-партнер поднимают головы. Куросаки остается неподвижным, наблюдая за мной этими темными, спокойными глазами.

Я ничего не говорю, разворачиваясь, чтобы выйти из тренировочного зала.

— Некоторые дети учатся только тогда, когда чувствуют боль, — бросает Куросаки мне в спину. — Я не желаю тебе боли, Финн, но если придется… я стану тем огнем, в котором ты закалишься.

Сцепив зубы, я вырываюсь из тренировочного лагеря на солнечный свет.

И снова снаружи кто-то ждет меня. Он в очках и лабораторном халате, в побелевших от напряжения пальцах сжимает аптечку. Я затормозил, мгновенно узнав его.

— Доктор Кенджи, — говорю я, вспоминая, как Джей назвала его той ночью в больничной палате.

— Вака-сама, — доктор Кенджи склоняет голову и произносит это с благоговением.

Я бросаю взгляд в сторону выхода, затем меняю маршрут и подхожу к врачу Джей.

— Сюда.

Глава двадцатая

ФИНН

Владения Куросаки находятся за городом, и они настолько огромны, что я до сих пор не нашел, где их конец. В центре главных зданий разбит большой сад с беседкой, подвешенной прямо