На погребенных углях - Келли Коув

— Мы не можем нарушить перемирие. Во всяком случае, пока. — Я устало провожу рукой по лицу. — Идите отдыхать. Дорога была тяжёлой, а неделю назад мы, как вы уже видели, подобрали эльфийку.

— И что теперь с ней будет? — спрашивает Ретт.

— Она поможет нам. Калдар всё объяснит вам за ужином. А сейчас отдыхайте.

Все кивают и начинают расходиться.

— Ассея.

Она останавливается и оборачивается.

— Утром зайди ко мне. Нужно обработать несколько ран.

— У девушки?

Я киваю.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, Рохан.

— Это мой последний шанс.

— И оно того стоит?

Я снова смотрю на карту.

— Должно стоить.

— Пусть Морана ведёт тебя, — говорит Ассея и выходит.

Скорее уж Морана осудила бы меня.

Где-то вдали ревёт Эскор. Я качаю головой. Чёртов драконёнок когда-нибудь сведёт меня в могилу.

Больше здесь делать нечего. Уже поздно. Я выхожу из шатра, киваю Дохану, который будет сторожить вход до утра, и направляюсь к своему дому.

Сам я предпочёл бы жить в палатке, но клан проголосовал за то, чтобы у Драконосвязанного был настоящий дом, несмотря на все мои возражения.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее под кожей разливается знакомое покалывание. Я знаю, кто ждёт меня внутри, поэтому у самой двери ненадолго останавливаюсь, собираясь с мыслями.

Глубоко вдохнув, открываю дверь и вхожу. Мерцающий свет свечей бросает по стенам тревожные тени, и впервые с тех пор, как я привёз сюда маленькую эльфийку, по спине пробегает холодок. Я тут же отмахиваюсь от этого чувства — сейчас не время поддаваться дурным предчувствиям.

Пройдя через гостиную, я отодвигаю занавесь, отделяющую спальню. Она всё ещё там, привязана к столбу.

Я вхожу. Она спит, свернувшись калачиком на полу и обнимая столб так, будто тот может её защитить. Челюсти сами собой сжимаются так сильно, что сводит зубы.

Я не привык делить своё пространство с кем бы то ни было.

Потом до меня доносится её запах — лёгкий, цветочный, пахнущий розами. Я склоняю голову, разглядывая её. Она спит, грудь едва заметно поднимается и опускается, даже слишком медленно. Не знаю, так дышат все эльфы или причина в её ранах.

Дракозар воюет с эльфами с тех пор, как около двадцати лет назад король Хейлен взошёл на престол. До сих пор мне ни разу не доводилось видеть эльфа так близко, хотя какое-то время я служил на границе.

По приказу короля Хейлена армия снова и снова вторгается на их земли, и каждый эльф, попавший в плен, предпочитал покончить с собой, лишь бы не оказаться в его руках.

Так как же некоторых тайком переправляют в Лотмер?

Если только эта маленькая эльфийка не лжёт и не работает на них.

Но ошейник на её шее…

Я присаживаюсь рядом и убираю с её лица огненно-рыжие волосы, замечая россыпь веснушек.

Какая же она хрупкая.

Она дрожит, зубы выбивают дробь, потом тихо вздыхает и едва слышно стонет.

Я перевожу взгляд на очаг. Под золой ещё тлеют угли. Мне не на кого злиться — сюда всё равно никому не позволено входить, — но ей холодно.

Подойдя к очагу, я подкладываю несколько поленьев и ворошу угли, пока не разгорается огонь и по комнате не начинает разливаться тепло.

Самому мне, наверное, будет жарко, но она не должна замёрзнуть.

Вернувшись, я снимаю с кровати мех и небрежно набрасываю его на неё. Потом замечаю выглядывающее из-под волос ухо и машинально касаюсь его кончиком пальца.

Она вздрагивает, просыпается и резко садится. Зелёные глаза широко распахнуты от страха.

Она молча смотрит на меня.

Никогда ещё ничей взгляд не завораживал меня так, как эти зелёные глаза.

Выбора у меня больше нет, напоминаю я себе.

Я сразу заметил, что эльфы по-особому чувствуют животных. Это стало ясно ещё тогда, когда она была рядом с Серой. Теперь пришло время проверить это.

Меня связывает с Дрогонахом особая связь, но я не говорю на языке драконов.

А она, возможно, сможет.

— П-прости, — наконец шепчет она, опуская взгляд. Лёгкая дрожь пробегает по её телу.

Мои губы кривятся от отвращения.

Как она поможет мне, если боится собственной тени? Как переживёт то, что нас ждёт?

А пережить должна.

Она слишком часто просит прощения. Я не настолько наивен, чтобы думать, будто её жизнь была лёгкой, шпионка она или нет. Но лёгкой жизни не было ни у кого.

Мы живём в Диких Землях, где каждый день грозит смертью, а каждая зима испытывает нас на прочность. Еды едва хватает.

Клан никогда её не примет, если она останется такой. Мягкость мы ещё способны понять.

Слабость никогда.

Для дракориев превыше всего сила и честь. Пасть в бою или погибнуть в драконьем пламени, чтобы вернуться к Моране, Матери-Драконице, туда, где всё началось.

В слабости нет чести. Как нет её и в королевских Играх.

Я смотрю на неё сверху вниз. Она всё сильнее сутулится, будто пытается стать меньше, исчезнуть, и я резко поднимаюсь, сам не понимая, почему внутри закипает раздражение.

Мы не терпим слабости, повторяю я себе.

Не говоря ни слова, ложусь в постель, положив рядом топор, и жду, прислушиваясь, когда она наконец ляжет спать.

Проходит какое-то время, прежде чем она осторожно устраивается на полу.

Она изо всех сил старается не шуметь, не потревожить меня, но это бесполезно.

Обычно я уже велел бы ей перестать так громко дышать и перестать ёрзать. Но сегодня по какой-то причине, которую списываю на усталость, молчу.

Завтра первый день, когда она сможет принести пользу. И пока она находится под моим покровительством, опозорить меня я ей не позволю.

Я просыпаюсь от грубого толчка в плечо, сажусь и отползаю от нависшего надо мной Рохана, пока верёвка на лодыжке не натягивается. У него дёргается челюсть. Он переводит взгляд с верёвки на меня и склоняет голову набок.

— Что ты делаешь? — Его тёмные глаза смотрят жёстко и требовательно.

— Я… что? — Я быстро моргаю, пытаясь понять, где нахожусь. Ах да, его хижина… столб… Я опускаю взгляд и замечаю на ногах одеяло.

— Ты всегда так долго спишь, Эльфийка? — Я хмурюсь и смотрю в сторону дверного проёма, замечая, что уже давно рассвело.

— Простите. — А что ещё мне оставалось сказать? Я прикрываю рукой зевок, пытаясь скрыть его, и Рохан тяжело вздыхает.

— Идём.

Он отвязывает верёвку от столба, затем рывком поднимает меня на ноги. Его рука ложится мне на шею, и он