Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Я замерла на середине шага.

Смотрела на его руку, вцепившуюся в камень. Смотрела на испарину, тонко блеснувшую у виска. И видела, что он был слаб.

Он держался из последних сил и очень, очень старался, чтобы я этого не увидела.

— Что-то не так, маленькая леди? — Голос всё ещё был насмешлив. Только хрипотца в нём стала глубже. — Передумала убегать?

— Я не убегала.

— Разумеется. Ты тактически перемещалась в пространстве. — Он оттолкнулся от парапета и выпрямился. Далось ему это движение дорого, я видела. — Все люди в этом времени такие скверные лжецы или это твой личный талант?

Я не ответила. В голове у меня, отпихивая друг друга, толкались мысли.

Оставить его здесь нельзя. Вскоре на мост придут люди. Разлом видели над всем городом, тут к гадалке не ходи. Придёт стража, придут храмовые дознаватели, или придёт кто-нибудь глазастый и услужливый. И найдут его. Ослабевшего, приметного, невозможного. А потом очень быстро найдут кучера Дорда, который весь вечер прождал у въезда на мост чью-то повозку. А потом и меня.

Отвести его в особняк нельзя тем более. С таким же успехом можно сразу отправить Кардине надушенное письмо с признанием.

Трущобы, дети Тома... нет. Немыслимо. Туда сейчас первым делом сунется стража.

Мне нужно было место, где не задают вопросов. Где привыкли прятать чужие грехи и делают это за деньги профессионально, десятилетиями. Где на самого странного гостя посмотрят равнодушно.

На ум пришли купальни. И Сайс.

Простите, Сайс. Кажется, я загляну к вам немного раньше условленного срока. И с очень скверной компанией.

Мысль была безумной. Я вцепилась в неё, словно утопающая в проплывающее мимо бревно, не спрашивая, куда меня понесёт течение. Две недели ещё не прошли, мы условились о сроке, и я собиралась этот уговор нарушить в первый же вечер. Плевать. Выбор у меня был небогатый.

— Вы можете идти? — спросила я.

Он приподнял бровь. Даже это движение вышло у него оскорбительно красивым.

— Прошу прощения?

— Идти. Ногами. До конца моста совсем немного. — Я старалась говорить ровно и по-деловому. — Вас нельзя здесь оставлять. Скоро тут будет стража, а следом инквизиция. Поверьте, я хорошо знаю, как быстро они собираются, когда пахнет Бездной.

— Трогательная забота.

— Это забота о моей шее. Ваша меня волнует мало.

— Уже честнее. — Он снова усмехнулся, и на этот раз усмешка вышла усталой. — И куда же ты намерена спрятать меня, маленькая леди? Под кровать? Хотя, я был бы не против.

Последнюю фразу я проигнорировала.

— В место, где никто ничему не удивляется.

Он изучал меня долгую секунду. Чёрные провалы глаз в темноте казались просто тенями под бровями. Если не приглядываться. Если очень постараться не приглядываться.

— Веди, — сказал он.

И мы пошли. Он двигался рядом со мной ровно, широко, почти лениво, и только я, уже знавшая, куда смотреть, замечала, как коротко он придерживается ладонью за парапет. Сначала один раз, потом ещё. У съезда с моста я глубже надвинула ему на лицо капюшон его же плаща. Он снёс это молча, с выражением монаршего долготерпения.

— Глаза, — тихо пояснила я. — Спрячьте глаза. И молчите, что бы ни случилось.

— Ты всегда так командуешь древними владыками?

— Вы у меня первый.

Дорд ждал, где велено. Увидев рядом со мной высокую фигуру в капюшоне, он лишь на мгновение задержал взгляд, а после невозмутимо отвернулся и разобрал вожжи. Молча. Только вожжи негромко скрипнули в его широких ладонях. Я мысленно накинула ему к жалованью ещё десять золотых. Из тех денег, которых у меня пока не было.

— В нижний город, Дорд. К очистительным купальням. Быстро, но старайся не привлекать внимание.

— Понял вас, госпожа.

Повелитель Бездны забрался в мою повозку, пригнув голову под низкой притолокой, и уселся напротив, заняв собой, кажется, половину всего пространства внутри. От него ощутимо тянуло холодом. Сухим грозовым запахом, который я уже успела запомнить.

Я забилась в дальний угол сиденья и стала смотреть в окно.

Город было не узнать.

Вечерние улицы, обычно к этому часу сонные и полупустые, гудели растревоженным ульем. Повсюду горели окна. Люди стояли на порогах, кучками собирались на перекрёстках, задирали головы к небу и размахивали руками. Где-то надрывно, не в положенный час, бил храмовый колокол. Ему вразнобой отвечали колокола поменьше, по всему городу, вразброс, будто перекликалась насмерть перепуганная стая птиц.

Мимо нас, грохоча сапогами, пробежал патруль городской стражи. Потом второй. У поворота на Свечную улицу наперерез толпе протискивались двое в серых плащах храмовых дознавателей, и люди торпливо расступались перед ними.

— Любопытно, — произнёс мой спутник, лениво наблюдая за этой суетой из-под капюшона. — Сколько шума из-за одной приоткрытой двери.

— Эту дверь четыреста лет рисовали на фресках Страшного суда, — сухо сказала я. — Молчите.

— Как прикажете, госпожа.

В его исполнении слово «госпожа» звучало как издёвка чистейшей воды. Сайс произносил его совсем иначе.

Повозка свернула на Мельничную, и я снова прильнула к окну. На ступенях хлебной лавки сидела старуха и мелко, безостановочно творила охранный знак Истока. Рядом двое мастеровых спорили, тыча пальцами в сторону реки. Молодая мать тащила за руку упирающегося сына, а тот выворачивал шею назад и восторженно таращился на небо, будто ждал продолжения представления.

Город пропитался страхом. Я на всю жизнь запомнила этот запах. Так пахла площадь в утро моей казни, когда толпа ещё не решила, бояться ей или ликовать. Пот, лампадное масло и чужое горячее дыхание.

Только сегодня весь этот страх работал на меня. Перепуганному городу не было никакого дела до одинокой повозки, неторопливо катившей в нижний квартал. Стража рыла у реки, пытаясь понять, что произошло. Дознаватели допрашивали очевидцев на набережной. А сама причина этого хаоса тем временем дремала в моей повозке, вытянув длинные ноги и сложив бледные руки на груди, и покачивалась в такт колёсам так безмятежно, словно возвращалось домой с долгой ярмарки.

Впрочем, дремал ли он. Проверять я не рискнула.

До купален мы добрались длинной дорогой, в обход двух перекрытых улиц. Знакомый неприметный фасад в глубине тихого переулка, тяжёлая дубовая дверь, начищенное бронзовое кольцо. Я велела Дорду встать за углом и ждать.

— Идёмте. И помалкивайте.

— Я нем, как моя темница.

У самой двери он вдруг качнулся. Коротко, тяжело повело