Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Я сидела, забившись в угол, и репетировала про себя безмятежное лицо девушки, засидевшейся на вечернем моционе. Долгие прогулки вдоль канала, исключительно полезные от мигреней, как писал главный лекарь в отцовской газете. Перчатки я натянула ещё у купален. Одна беда. Пахло от меня банными маслами и углём. Оставалось надеяться, что наша прислуга их не распознает.

Ворота особняка выплыли из темноты, и сердце у меня оборвалось второй раз за эту бесконечную ночь.

У ворот стоял чужой экипаж. Чёрный лак, серебро упряжи, на дверце золотой сокол раскинул крылья по тёмно-синему полю.

Герцог Кондар пожаловал к сестре. Далеко за полночь.

Только тебя мне сегодня и не хватало.

В холле стоял сумрак. Заспанный лакей принял мой плащ, поклонился и ничего не спросил. За такую прогулку вдоль канала меня ждал бы очень неприятный разговор, но до утра о ней некому было доложить. Из-под дверей малой гостиной лежала на полу жёлтая полоса света. Оттуда глухо доносились голоса.

Мне следовало подняться к себе. Тихо, быстро, по левой лестнице, как я делала это сотни раз. Я уже поставила ногу на первую ступень.

— ...потерял?! — Голос Кардины сорвался и зазвенел.

Я застыла.

Мачеха никогда не повышала голоса. За обе мои жизни, за все восемнадцать лет я ни разу не слышала, чтобы она кричала.

Нога сама собой соскользнула со ступени. Я оглянулась на пустой холл, скользнула вдоль стены к дверям гостиной и встала в нише за тяжёлой портьерой. Сквозь неплотно прикрытую дверь голоса доносились ясно, словно я стояла в самой комнате.

— Сядь, — ровно сказал Кондар. — И следи за голосом. Не хватало, чтобы твой муж услышал.

— Ты сказал мне, что он в надёжных руках. Ты клялся, что человек проверенный.

— Человек был проверенный. Вещь выкрали у него из тайника. Он три дня молчал, потому что надеялся найти сам и боялся признаться. Сегодня вечером признался. — Пауза. Звякнуло стекло, плеснулась жидкость. — Впрочем, ты и без того уже знаешь. Весь город в ужасе.

Выкрали. Я едва не фыркнула за своей портьерой. Насколько я знала от Тома, никто у посредника ничего не крал. Тот отдал товар сам, гася старый долг, а теперь, спасая шкуру, скармливал герцогу сказку о неуловимом воре. Легче мне от этого не становилось. Ложь посредника всё равно вела туда же, куда привела бы правда.

— Разлом. — Кардина выдохнула это слово еле слышно. — Истока свет, разлом над рекой. Это был он? Это правда был...

— Спроси у инквизиции. — Его голос снова скрипнул. — Они переворачивают порт и половину нижнего города. Дознаватели ходят по домам. Стража щупает баграми дно у мостов. К утру на всех площадях встанут посты, а к полудню настоятель объявит большой молебен. Столица не знала такого ужаса четыреста лет, сестра. Все ищут чудовище. Мои люди тоже.

— Ты понимаешь, что теперь всё...

— Понимаю лучше тебя. — Голос герцога нервно скрипнул. — Чудовище должно было умереть на бумаге, сестра. В докладах, в проповедях, в песнях на площадях. А оно теперь ходит по моему городу живьём, и ни я, ни инквизиция не знаем, где.

Он не стал договаривать, а Кардина не стала переспрашивать. Им обоим и так всё было понятно. Мне, к несчастью, тоже. В прошлой жизни у них получилось всё, до последней мелочи. Императора нашли мёртвым в его собственных покоях, столица рыдала и требовала виновных, и виновных ей предъявили быстро. Ту, что выпустила чудовище, и свидетелей того, как это чудовище умертвили и развеяли по ветру.

За портьерой пахло пылью и старым лаком, отчего свербело в носу. Я стояла, не шевелясь, вжав лопатки в холодную стену, и слушала, как рушится план, который в прошлой жизни стоил мне всего. Голова кружилась от происходящего.

— Кто? — Голос мачехи снова стал прежним. Тихим и режущим. — Кто мог знать?

— Никто не мог. И тем не менее кто-то знал. — Скрипнуло кресло, и раздались тяжёлые шаги. — Вор знал, что брать и у кого. Вор знал, что вещь горячая, и не понёс её ни одному скупщику в городе. Мои люди за сутки перетряхнули всех, кто покупает такое. Пусто. Обычный вор уже попытался бы продать. Этот не пытался.

— Инквизиция...

— Инквизиция роет с другого конца, но роет туда же. Они допрашивают всех, кто был ночью у реки. Лодочников, сторожей, кучеров. Перекрыли мосты, переписывают повозки. — Кондар помолчал. — Мы с ними ищем одного и того же человека, сестра. Вопрос лишь в том, кто найдёт первым. Если первыми будут дознаватели, вор на дыбе расскажет, откуда вещь пришла в город. Тогда сгорим мы. Если первым буду я, сгорит только вор.

Кардина молчала. Я слышала, как шуршит её платье. Она ходила по комнате, быстро, из угла в угол, и этот звук пугал меня едва ли не сильнее слов. Кардина никогда не металась. Сколько я её помнила, она двигалась плавно, как лебедь в пруду.

— А след? У тебя есть хоть какой-то след?

— Есть. — Он произнёс это слово со смаком, и мне за портьерой стало трудно дышать. — Посредника взяли мои люди, раньше дознавателей. Он вспомнил многое. В том числе мальчишку из нижнего города, который крутился возле его лавки за день до кражи. Приметного мальчишку. Нижний город большой, но не бездонный, а голодные языки стоят дёшево. К рассвету мне принесут имя.

Стало тихо. Потрескивал камин. Потом Кардина сказала что-то совсем тихо, я разобрала только «...девчонка», и я напряглась всем телом.

— Нет, — отрезал Кондар. — Наследство здесь ни при чём, не путай нитки. Девчонка и её каменоломня никуда не денутся, ими займёмся своим чередом, когда я закрою эту дыру. Сначала вор. Потом всё остальное, по порядку.

Кресло скрипнуло ближе к дверям. Я вжалась в нишу, задержав дыхание.

— Отдыхай, сестра. И утром улыбайся, как ни в чём не бывало. Особенно домашним. — Шаги остановились у самой двери. — К рассвету у меня будет имя вора. А к вечеру я привезу тебе его голову.

Я не помню, как поднялась по лестнице. Помню только, что дверь своих покоев я закрывала обеими руками, чтобы не хлопнула, и что перчатки я стянула зубами, потому что пальцы