Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

— Стой тихо, милая. Я быстро.

Я успела сделать по переулку шагов десять.

Они вышли навстречу из-за поворота. Двое, в форменных плащах городской стражи, с фонарём. Свет качнулся, выхватил меня из темноты, и оба остановились.

— Ты глянь, — протянул первый, высокий, с рыхлым лицом. — А говорили, ночью приличные люди по домам сидят.

— А это разве приличные? — хохотнул второй, коренастый, и качнул фонарём, разглядывая меня с ног до головы. — Приличные в такой час вниз не суются. Это, брат, птичка залётная. Заблудилась, пташка?

— Я иду к родне, — ровно сказала я, отступая на шаг. — Пропустите.

— К родне она идёт. — Высокий неторопливо двинулся ко мне, и сапоги его гулко захрустели по подмёрзшей грязи. — Слыхал, какая у нас тут родня завелась? А перчаточки-то на пташке шёлковые. А платочек-то простой, деревенский. Интересно выходит.

— Может, она у родни перчаточки одолжила, — осклабился коренастый, заходя сбоку. — А может, ещё чего одолжит. Ночь длинная. Чудовище по городу гуляет, пташка. Нехорошо одной. Мы, считай, тебя спасаем.

— За спасение положена благодарность, — поддакнул высокий, и оба заржали. — А будешь шуметь, оформим как надо. Бродяжка, ночью, без бумаг. Посидишь в холодной до выяснения, а выяснять мы умеем долго.

Переулок был пуст. Чёрные окна, глухие стены, до убежища Тома два поворота. Кричи хоть до хрипоты. В этом квартале на женский крик не открывают дверей, это всем было известно.

Я всё равно закричала. И рванулась.

Высокий поймал меня за локоть и дёрнул к себе легко, словно тряпичную куклу. От него несло кислым вином и мокрой шерстью. Я забилась, вслепую ударила свободной рукой, попала во что-то мягкое. Он выругался и стиснул сильнее, до хруста.

— Тихо, дура, — прошипел он мне в самое ухо. — Целее будешь.

И тогда рука под перчаткой вспыхнула.

Боль была короткой и злой, будто к коже прижали раскалённую монету. А потом стена напротив вздрогнула. По ней, поперёк кирпичной кладки, пробежала трещина чистой черноты, развернулась, выгнулась дугой, и из этой дуги в переулок шагнула высокая фигура.

— Я ведь только что уснул, — сообщил в пространство усталый голос. — Впервые за четыреста лет, между прочим. Так замечательно уснул.

Фонарь в руке коренастого затрясся. Оба стражника отшатнулись, высокий разжал пальцы, и я отлетела к стене, хватая ртом воздух.

Рэйнд стоял посреди переулка в одной чёрной рубахе, растрёпанный, недовольный и очень по-человечески сонный. Дуга за его спиной погасла. В темноте его глаз не было видно вовсе.

— Б-бездна, — просипел коренастый, пятясь. — Свет истока, это же...

И тут фонарь качнулся ниже. Свет скользнул по закатанному рукаву, по бледному запястью. По бронзовому браслету с клеймом купален.

Коренастый выдохнул. И засмеялся, мелко, с облегчением, зло.

— Раб, — сказал он почти с нежностью. — Ты глянь, брат. Беглый банный раб с фокусами. А я уж думал... Ну, тварь, иди сюда. За беглого нам с тобой премия, а за фокусы ему...

Они бросились на него вдвоём. Что произошло дальше, я так и не смогла понять. Никакого движения я не увидела. Просто воздух в переулке стал твёрдым и очень холодным, фонарь погас, коротко хрустнул… лёд? И наступила тишина.

Когда глаза привыкли к темноте, оба стражника лежали на подмёрзшей грязи. Неподвижно. Неправильно. Так не лежат живые люди, даже мертвецки пьяные.

Меня затрясло. Крупно, всем телом, от затылка до колен. Только что эти двое дышали, гоготали, стискивали мой локоть до синяков. Я ненавидела их и боялась до дурноты. А теперь они лежали на мёрзлой грязи, и от них поднимался пар, и мне хотелось одновременно кричать, и бежать, и чтобы меня стошнило прямо здесь, у стены.

Вот так это выглядит. Вот за это его и заперли на четыреста лет. А ты выпустила.

Я загнала эту мысль поглубже, туда же, куда все это время загоняла остальные. У меня не было на неё времени. У меня вообще ни на что не было времени.

И тут же следом пришла вторая мысль, холодная и трезвая. Утром эти тела найдут. Двое стражников, замёрзших насмерть в сухую ночь, в двух поворотах от убежища Тома, в квартале, который и без того завтра перетряхнут до последней щепки. Я ничего не могла с этим поделать. Ни спрятать, ни объяснить, ни отмотать назад. Ещё одна гиря на весы, и весы эти качались уже совсем не в нашу сторону.

Рэйнд повернулся ко мне и вздёрнул бровь. Спокойно, вопросительно, почти лениво. Целая фраза в одном движении. Чего испугалась, маленькая леди. Ты же знала, что это неизбежно.

Его повело в сторону, и он придержался ладонью за стену. Даже в темноте было видно, чего ему стоили эти несколько мгновений.

На разговоры у меня не было ни сил, ни времени, ни желания. Совсем никаких сил. Я оттолкнулась от стены, на негнущихся ногах прошла мимо него и мимо того, что лежало на земле.

— Спасибо, — сухо сказала я на ходу. — Возвращайтесь в купальни.

До убежища оставалось два поворота. Я прошла их, не оглядываясь и вжимая кулаки в карманы плаща, чтобы унять дрожь.

Дверь убежища я нашла по памяти. Кулак сам часто заколотил в неё, и стучала я, наверное, слишком долго, потому что когда дверь наконец приоткрылась, в щели блеснул нож.

— Пошла вон отсюда, — сказал знакомый мужской голос. Громила, вечно торчавший у дверей Тома, смотрел на меня сверху вниз без всякого выражения. — Ночью не подаём.

— Мне нужен Том.

— Всем нужен Том. Вон пошла, сказал.

— Передай ему, что пришла Лис. — Я вцепилась в дверной косяк. — Скажи, за ним уже идут. Люди герцога и дознаватели, с двух сторон. Если он вышвырнет меня, не выслушав, до завтрашнего вечера он не доживёт. Слово в слово передай.

Нож в щели не шелохнулся. Потом дверь захлопнулась. Я стояла в темноте, слушая своё сердце, и считала. Где-то далеко, в стороне набережной, глухо перекликались колокола. Совсем рядом, за стеной, скреблась и попискивала мышь. На счёте сорок дверь открылась снова, уже целиком.

— Заходи, — буркнул громила. — Быстро.

В знакомом коридоре пахло дымом, кашей и спящими людьми. Том вышел мне навстречу из глубины, в наброшенной на плечи куртке, заспанный, с фонарём в руке. За его спиной, в глубине убежища, тянулся знакомый тёмный коридор. Где-то там,