Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

лежала, слушая, как просыпается дом. Как загремела вёдрами служанка под окнами. Как во дворе охнул и забегал конюх. Как испуганно вскинулась в кресле Деб, увидела меня в постели и со всхлипом выдохнула.

К завтраку я собиралась, как на смотр. Холодная вода, потом ещё холодная вода, потом примочки из отвара, которые Деб таскала мне тайком от кухарки. Помогло слабо. Из зеркала на меня смотрела бледная девица с покрасневшими глазами, и никакая пудра этого до конца не спрятала.

— Может, сказаться больной? — Деб застёгивала на мне утреннее платье и старательно не задавала ни одного из тысячи вопросов, которые жгли ей язык. — Полежите, госпожа. Я скажу, мигрень.

— Нельзя.

Нельзя было именно сегодня. Отсиживаться в спальне, когда над Томом нависает угроза, я бы всё равно не смогла.

В столовой пахло свежей выпечкой, кофе и лавандой, стоявшей в вазах на столе. Отец уже сидел на своём месте, с неизменной газетой, и хмурился на первую полосу. Кардина сидела напротив, прямая, безупречная, в жемчужно-сером утреннем платье, и маленькой ложечкой размешивала мёд в чае. По кругу, по кругу, по кругу. Ложечка ни разу не звякнула о фарфор, но что-то в этом бесконечном движении было неестественно.

Не в настроении. И даже не трудится это скрывать.

— Доброе утро, отец. Доброе утро, матушка.

Я подошла и поцеловала отца в висок. От него уютно пахло мылом и, совсем чуть-чуть, терпким трубочным табаком, хотя трубку лекарь запретил ему ещё в прошлом году. Некоторые вещи не меняются ни в какой из жизней.

— Лисёнок. — Отец опустил газету и всмотрелся в меня. — Что за вид? Ты нездорова?

— Мигрень, — вздохнула я, усаживаясь. — И дурной сон в придачу. Полночи ворочалась.

— Немудрено. — Он мрачно тряхнул газетой. — Такое творится, что дурные сны теперь будут у всего города. Разлом этот, помилуй Исток. Стража на ушах, у Северина ночью увели двух лошадей прямо со двора, у нас Литару. Конюх с утра в ногах валялся, клялся, что запирал. Конокрадам в такую ночь раздолье, все смотрят на небо, никто под ноги.

Еще двух лошадей? Вот это было действительно странно.

— Литару? — Я подняла на него честные, покрасневшие от бессонницы глаза. — Отец, какой ужас. Ты же так её любишь.

— Найдётся, — буркнул он, но по лицу было видно, что переживает. — Я заявил страже. Хотя им сейчас, прямо скажем, не до лошадей.

Кардина всё мешала свой чай. На меня она даже не взглянула.

— А вы, матушка? — участливо спросила я. — Вы тоже дурно спали? Вы сегодня бледны.

Ложечка остановилась.

— Благодарю за заботу, милая. — Голос был ровный, как всегда, только чуть суховат, что было необычно. — Городские новости кого угодно лишат сна.

— Настоятель объявил на полдень большой молебен, — вставил отец из-за газеты. — Пишут, весь двор будет. Съездите, кстати, вы обе. В такие дни нужно, чтобы дом Ваэль видели в храме.

— Разумеется, — сказала Кардина.

Я выдержала паузу ровно в один глоток чая. Пора было прощупать почву. Лучшего утра для этого не найти. Оба взвинчены, оба не выспались.

— А мне сегодня снилась мама, — сказала я негромко, глядя в чашку.

За столом стало тихо. Газета в руках отца замерла.

— Мама? — переспросил он совсем другим голосом.

— Да. Странный сон. — Я подняла глаза и улыбнулась ему, мягко и чуть растерянно, словно сквозь хорошее воспоминание. — Будто она ведёт меня за руку по какому-то месту. Камень кругом, серый, светлый, выработки какие-то, леса деревянные. И она мне всё что-то показывает, показывает, а что, я не разберу. Проснулась, и так тоскливо стало. Я ведь даже не знаю, как там всё выглядит. На маминой каменоломне. Ни разу за всю жизнь там не была.

Я нарочно сказала «на маминой». Не «на нашей», не «на той, что мне отойдёт». На маминой.

Отец медленно отложил газету. Кардина подняла на меня взгляд, и я почувствовала его кожей, словно сквозняк из-под двери. Прищур был коротким, на долю мгновения, но я его поймала.

— С чего вдруг такой интерес, милая? — Голос мачехи был по-прежнему бархатным. — Каменоломня. Пыль, грохот, простые работники. Что там делать юной леди?

— Это же мамино, — просто сказала я. И повернулась к отцу.

Этого хватило. Отец смотрел на меня блестящими глазами, и в них уже поднималось всё то, что он много лет носил под сердцем и о чём в этом доме не принято было говорить при Кардине.

— А ведь я сам бы тебе всё показал, лисёнок, — сказал он тихо. — Там, наверху, над западным карьером, есть площадка. Твоя мать любила стоять там на закате. Говорила, камень в этот час становится розовым, как... — Он осёкся, кашлянул. — Я бы с удовольствием тебе всё показал.

— А у меня на сегодня нет никаких планов, — ласково улыбнулась я.

— Дорогой. — Кардина мягко отставила чашку. — Ты забыл? У тебя на сегодня назначено с поверенным, бумаги по кальпинийским складам. Он приедет к двум.

— Подождут склады. — Отец отмахнулся от поверенного, как от мухи, и я увидела в нём на мгновение того человека, который когда-то катал меня на плечах. — Я месяцами не провожу время с дочерью, Кардина. Бумаги никуда не денутся, а такие дни, — он кивнул на меня, — дороже складов. Велю закладывать к одиннадцати. Успеешь собраться, лисёнок?

— Успею.

— А молебен? — Голос Кардины оставался ровным, но ложечка снова пошла по кругу. — Ты сам сказал, дом Ваэль должны видеть в храме.

— Вот ты и съездишь, дорогая. Тебя там прекрасно знают.

Я опустила глаза к тарелке, чтобы никто не увидел, что в них творится.

Остаток завтрака Кардина держалась безукоризненно. Улыбалась, передавала отцу масло, обсуждала предстоящий молебен. Только мёд в её чае все никак не размешивался.

* * *

Дорога заняла почти два часа. Каменоломня лежала к востоку от города, за холмами, и чем дальше мы отъезжали от застав, тем легче становилось дышать.

На выезде из города нашу коляску всё же остановили. Молоденький стражник с серым от недосыпа лицом заглянул внутрь, увидел отца, герб на дверце, вытянулся и замахал напарнику поднимать рогатку. Ночная охота на чудовище, судя по его лицу, не дала ничего, кроме бессонной ночи всему гарнизону.

Я