Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

За занавесями плескалась вода, где-то мягко смеялись, из парной тянуло горячим влажным духом, и во всём этом была сытая, отлаженная будничность, от которой становилось не по себе, стоило вспомнить, чем именно здесь торгуют.

Сайс провёл меня знакомыми коридорами, мимо занавешенных ниш и запертых дверей, в дальнюю приватную комнату. Маленькую, тёплую, с кушеткой, парой кресел и толстой свечой в стеклянном колпаке. Пахло здесь влажным камнем и совсем немного смолой.

— Записи? — тихо спросила я, усаживаясь в кресло.

Сайс оглянулся на дверь. Потом опустился в соседнее кресло, извлёк из-под форменной туники тонкую пачку сложенных листков и протянул мне. Бумага была дешёвой, серой, исписанной убористым, очень ровным конторским почерком .

— Всё, что удалось собрать, не поднимая пыли. Даты визитов вашей матушки за последние два года. Я восстановил их по журналу записи, по сменам банщиков и по собственной памяти. Суммы, которые уходят заведению за особое содержание известной вам персоны. Имена тех, через кого идут деньги. Ювелир с Монетной улицы, меняла у восточных рядов, поверенный, чьё имя вам понравится особо. — Он сделал паузу. — Приходила она и на этой неделе. Через два дня после Повелителя. В городе посты, а госпожа приезжает в закрытой наёмной карете, без герба. Впервые за два года без герба, госпожа. Ваша матушка стала осторожнее.

Я быстро листала серые страницы, и с каждой строчкой у меня внутри становилось всё холоднее и всё спокойнее. Даты. Суммы. Такие суммы, что на любую из них семья среднего достатка жила бы год. Украшения, вина. Всё то, что моя безупречная, благочестивая матушка годами наскребала и крала за спиной у слепо любящего мужа, стекало сюда, в закопчённый дом без вывески, к смазливому рабу на особом положении.

Отдельной, холодной болью отзывалась одна простая мысль. Отец оплачивал все счета этого дома с лихвой, не глядя, из слепой щедрой любви. И часть его любви, пересчитанная в золото, годами утекала вот сюда. Я думала о том, как он сегодня утром сидел над маминой шкатулкой, и листки в моих руках хотелось поджечь немедленно, не дочитывая, вместе со всем этим тёплым пряным домом. Я дышала ровно и читала дальше.

— Сайс, — сказала я, не поднимая глаз от листков. — Если эти записи найдут у вас, вас убьют.

— Если эти записи найдут у вас, госпожа, убьют нас обоих, — спокойно поправил он. — Поэтому читайте быстро, запоминайте лучше, а бумагу я предпочёл бы сжечь ещё вчера.

Дочитать я не успела.

В коридоре, совсем близко, раздались шаги. Лёгкие, пружинистые, по-хозяйски уверенные . И голос. Красивый, ленивый, поставленный голос окликнул кого-то в глубине коридора, и Сайс изменился в лице так стремительно, что я всё поняла раньше, чем он шевельнулся.

Эрри.

Листки исчезли у Сайса под туникой одним неуловимым движением. Сам он оказался у кушетки, взбил валик, набросил простыню, и когда дверная ручка дрогнула, он уже стоял в полупоклоне у стены, вышколенный и безликий, а я полулежала в кресле с самым скучающим видом, на какой была способна.

Дверь приоткрылась на ладонь.

— Сайс? — Голос вблизи оказался ещё красивее и ещё ленивее. — Ты не видел... О.

В щель я увидела полосу света, светлые, почти золотые волосы и один внимательный, быстрый глаз. Взгляд скользнул по комнате. По мне. По моей позе, по дорожному платью, по перчаткам, которые я не сняла. Сердце у меня стучало ровно. Это было странно и почти страшно. Полтора месяца назад я бы уже задыхалась от ужаса, а теперь сидела и скучающе разглядывала собственные перчатки.

— Прошу прощения, госпожа. — Дверь качнулась шире, и Эрри возник в проёме целиком, гибкий, улыбчивый, в белой тунике, открывающей ровно столько, сколько нужно. — Не знал, что комната занята. Какая гостья. Новенькая.

— Госпожа ожидает процедуру, — ровно сказал Сайс. — По регламенту.

— По регламенту. — Эрри улыбнулся шире, и я поняла, чем он зарабатывает свои баснословные содержания. Улыбка была тёплой, обволакивающей и не касалась глаз вовсе. — Какой ты скучный, Сайс. Госпожа, если этот сухарь вас утомит, в этом доме есть куда более занимательные собеседники.

— Благодарю, — проронила я тоном, каким Кардина разговаривала с торговками. — Мне рекомендовали именно скучных.

Эрри рассмеялся, легко, звонко, необидно. Поклонился, скользнул по мне ещё одним быстрым взглядом, от которого у меня по спине прошёл холодок, и исчез. Шаги упруго удалились по коридору.

Мы с Сайсом молчали, наверное, целую минуту.

— Он вас не знает в лицо, — сказал наконец Сайс очень тихо. — Пока не знает. Но он запомнил, что я принимаю гостью в дальней комнате. Он запоминает всё, госпожа. Это его ремесло. Считайте, что нам сегодня позвонили в первый колокол.

Давно я не слышала этого выражения. Говорят, в поселениях магов пустоты ставят башню с тремя колоколами. Когда надвигается беда или непогода, всегда звонит первый колокол. Когда опасности не миновать — звонит второй колокол. А третий звонит, когда все совсем плохо. Он говорит “Спасайся, кто может!”.

— Значит, читаем быстрее.

Я дочитала. Сайс забрал листки, поднёс их к свече, и мы вдвоём смотрели, как серая бумага сворачивается в чёрные лепестки. Пахло горелым, и Сайс, не дожидаясь просьбы, приоткрыл крошечную отдушину под потолком. Даты и суммы к тому времени уже лежали у меня в голове, разложенные по полочкам. Память у меня всегда была хорошая. Гувернантки заставляли меня заучивать генеалогии и даты сражений, и я ненавидела это всей душой. В прошлой жизни заученное не пригодилось мне ни разу. Зато теперь память работала за десятерых, и генеалогии в ней потеснились, освобождая место для чужих грехов.

— А теперь, госпожа, регламент. — Сайс поднялся и невозмутимо указал на кушетку. — Вы гостья заведения. Гостья, которая проведёт в приватной комнате час и выйдет отсюда, не получив ни одной процедуры, запомнится куда крепче, чем гостья обыкновенная. Особенно теперь. Расслабляющий массаж плеч, самое малое, что положено по правилам дома.

Спорить было глупо. Он был прав, а после визита Эрри — прав вдвойне. Я пересела на кушетку, спиной к двери, и стянула с шеи платок.

— Только недолго.

— Мастер сейчас придёт. — Сайс поклонился и вышел.

Мастер. Я сидела в тёплом полумраке, слушала, как потрескивает свеча, и перебирала в голове даты. Через два дня после разлома. Без герба. Осторожнее. Что же тебя так