Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

* * *

Обратная подмена прошла гладко. Деб ждала меня на условленной скамье у бокового придела, с идеально прямой спиной. Судя по лицу, за этот час она успела пересчитать все плиты пола. В повозке мы снова менялись платьями, толкаясь локтями в тесноте, и её пальцы уже почти не дрожали на пуговицах.

— Час и пять минут, — сказала она вместо приветствия. — Я считала.

— Я делаю успехи. В прошлый раз было час двадцать.

— В прошлый раз я думала, что поседею, — с достоинством ответила Деб. — А теперь у меня, видно, просто не осталось, чем седеть.

От неё пахло свечным воском, от меня, по счастью, почти ничем, и на этот раз наша повозка везла домой двух вполне благонадёжных богомолок. Только домой мы поехали не сразу. Я велела Дорду завернуть к северным рядам, будто за сладостями, и Деб, услышав это, лишь молча возвела глаза к потолку салона.

К северным воротам я подошла без четверти полдень. Деб осталась у лотка со сладостями, а я свернула к воротам, будто взглянуть на лоточника с лентами.

Полуденная ярмарка гудела вокруг сытым, мирным гулом. Пахло калёными орехами и конской упряжью, лоточник у ворот на все лады расхваливал ленты, две кумушки бранились из-за отреза. Обычный полдень обычного города, который уже почти забыл, как полторы недели назад молился Истоку в страхе, что Бездна всех поглотит…

Крис ждал на прежнем месте. Руки в карманах, худые плечи в чужой куртке, взрослые глаза на детском лице. Увидев меня, он не кивнул, как обычно, а сразу шагнул навстречу, и от этой поспешности у меня ёкнуло внутри.

— От Тома, — сказал он тихо, глядя мимо меня, на лоточника. — Слово в слово велел. Люди герцога трясут трущобы. Свои, тихие, без мундиров и бумаг. Ходят по ночлежкам, по скупщикам, по старым норам. Платят за языки серебром, а за молчание ломают пальцы. Вчера дошли до Сивого оврага. Это два квартала от нас, госпожа.

— Том? Дети?

— Пока целы. Сидим тихо, наружу не работаем. — Крис сглотнул. — Только тихо сидеть дорого, госпожа. Запасы едим, а не пополняем. Том велел передать. Уговор помнит, слово держит, но сроки поменялись. Ему нужно увозить всех из города, а на это нужно то, что вы обещали. Всё, что обещали. И скоро.

— Насколько скоро?

Крис помолчал. За его спиной лоточник голосил про атласные ленты, кумушки уже мирились, полуденное солнце грело ярмарочную толчею, и весь этот сытый мир не имел никакого отношения к мальчику в чужой куртке. Он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них то, чего не должно быть в глазах ребёнка.

— Том сказал так. Дети ждать умеют, госпожа. Герцог не умеет.

Глава 12

Слова Тома я увезла с ярмарки, словно занозу под кожей. Дети ждать умеют. Герцог не умеет. Всю обратную дорогу они ныли во мне на каждом повороте, и к воротам особняка я подъехала с готовым решением.

Ждать больше было нельзя и мне.

С украшениями я определилась той же ночью. Серьги, оба браслета, жемчужную нить и два кольца из трёх я отобрала, завернула в тёмный платок и спрятала до времени. Продавать их предстояло через чужие руки, и чьи именно, я уже примерно понимала. Но это была забота ближайших дней. Сегодняшняя забота была крупнее.

План созревал во мне давно, с самой каменоломни, и всё это время я гнала его прочь, потому что он был опасным, наглым и непоправимым. Одно дело собирать чужие тайны по крупицам. Совсем другое дело выложить их на стол. Тайна, о которой узнала жертва, перестаёт быть оружием засады и становится объявлением войны. Обратной дороги после такого нет.

Но у меня и не было обратной дороги. Ни в одной из жизней.

Той ночью, на помосте, мачеха наклонилась к самому моему уху и прошептала четыре слова, которые я унесла с собой в темноту и принесла обратно. Тебе никто не поверит. Она была права. Мне, растрёпанной девчонке с петлёй на шее, не поверил никто. Только с тех пор кое-что изменилось, матушка. Теперь за меня будут говорить цифры и даты, записанные ровным почерком на хорошей бумаге. Бумаге верят охотнее, чем девчонкам. Это я тоже усвоила на помосте.

Вечером, заперев дверь и отослав Деб, я села за письменный стол и писала письмо. Долго, начерно, потом набело, убористо, без единого лишнего слова. Даты. Суммы. Имя ювелира с Монетной улицы. Имя менялы у восточных рядов. Наёмная карета без герба через два дня после открытия врат. Всё, что я унесла в памяти из приватной комнаты, легло на бумагу ровными строками, и от этих строк веяло холодом даже на меня.

Письмо я запечатала без герба и подписи и спрятала в библиотеке, в толстом томе проповедей, который в этом доме не открывали со времён моего детства. Том стоял на верхней полке, между житиями и травником. Место было надёжное. Благочестивые книги в нашем доме читала только пыль.

Черновики я сожгла в камине до последнего клочка.

Потом я долго сидела у огня, смотрела, как расползаются в пепел серые хлопья, и репетировала завтрашний разговор. С Кардиной нельзя было идти на ощупь. С Кардиной нужно было знать наизусть каждую реплику, свою и её, на три хода вперёд, как в шахматной задаче из отцовского журнала.

Перед сном я долго стояла у окна, глядя на тёмный двор, на конюшню, на калитку для прислуги, через которую целую жизнь назад выводила Литару. Завтра всё изменится. Что бы ни ответила Кардина, каким бы ни вышел разговор, завтра между нами кончится игра в любящую матушку и почтительную дочь, которую мы обе вели с таким прилежанием. Я честно поискала в себе страх и не нашла. Нашла только злое нетерпение, больше похожее на голод.

* * *

Утро я переждала. По давно замеченной мною привычке до полудня Кардина занималась счетами и письмами, и мешать ей в эти часы не стоило даже с добрыми вестями. Мои вести добрыми не были.

Матушку я нашла после полудня в малой гостиной, за рукоделием. Она вышивала шёлком по канве, ровными мелкими стежками, и зимний свет из окна лежал на её безупречном проборе. Идиллия, хоть на медальон её пиши. Я прикрыла