Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

— Пробы ей делал. — Он хмыкнул. — Приезжаю, а она в шурфе, по колено в глине, в мужских сапогах. Управляющий тогдашний бледнеет, а ей хоть бы что. Она всё вдоль северной стены ходила. Все смеялись. Порода пустая, а она ходила и говорила, что слышит.

— Что слышит?

— А вот этого не сказала. — Иглик снова повернулся к жиле. — Умная была женщина. Умнее нас всех.

Дальше начался обряд. Крошечные весы с гирьками не больше горошин. Склянка с притёртой пробкой. Кусок чёрного сукна. Он отколол от края жилы крупинку с чечевичное зерно, взвесил, капнул на неё из склянки. Крупинка зашипела и не растворилась. Иглик поцокал языком. Положил её на сукно, накрыл ладонями и заглянул в щель между пальцами.

— Светится, — сказал он глухо. — В темноте светится, госпожа.

— Что это, мастер?

— Не знаю.

Он сказал это так, что стало ясно. Слово «не знаю» этот старик не произносил лет сорок.

— Я шестьдесят лет в камне. Видел всё, что родит земля отсюда до южных морей. Такого не видел. Но слышал. — Он пожевал губами. — Мальчишкой ещё, от деда. Дед у меня был рудознатец, и его дед был рудознатец. Они сказывали, в старые времена, до нынешних империй, земля рожала камни магии. Живой камень. Слёзы Истока, так их звали. Исток, когда творил мир, плакал над ним. Где слеза падала в землю, там земля её сберегала. Из такого камня строили первые храмы. И первые тюрьмы, барышня. Те, что держат вечно.

По спине у меня прошёл холод. Мороз был ни при чём, просто я помнила, в какой момент эти слезы нашли в каменоломне и кто на них состояние делал.

— И куда они делись?

— Выбрали. Что земля копила тысячу лет, люди выбирают за поколение. Дед говорил, последнюю жилу выработали ещё при старой вере. С тех пор слеза Истока живёт в божбе. Старухи так клянутся, слыхали? Клянусь слезой Истока. Сами не знают, чем клянутся. — Он медленно провёл иглой вдоль тёмной полосы, не касаясь. — А она вон где. У вас в северной стене. Чудо это, барышня. Самое настоящее чудо, других слов у старика нет.

Наверху стучали кайла. Здесь, внизу, было тихо, и в камне спала жила, за которую меня в прошлой жизни отвели на помост.

В яме было холодно, у меня давно стыли ноги, а уходить не хотелось. Рядом с этим камнем было спокойно. Так же спокойно, как рядом с ним. Об этом сходстве я запретила себе думать до дома.

— Сколько она может стоить?

— Всё. — Иглик повернулся ко мне, и глаза за тройными стёклами были усталые и серьёзные. — Сколько попросите, столько и стоит. За щепоть этого камня гильдия продаст родную мать. Империя продаст гильдию. Потому слушайте старика. Молчите. Пробы сделаю сам, руками, без гильдейских реестров. Бумаг не будет, писем я не пишу. И людей от ямы держите подальше. За такое, барышня, режут. Семьями.

— Знаю, мастер.

Иглик глянул на меня поверх окуляров, крякнул и ничего не спросил. За это я была ему отдельно благодарна.

— Теперь об оплате, — сказал он и назвал сумму.

Я моргнула. За такие деньги в столице можно было год снимать дом с прислугой.

— Дорого, мастер.

— Дорого, — согласился он без тени смущения. — А вы поищите дешевле, госпожа. Который писем не пишет, в гильдию не бегает и язык на привязи держит. Как найдёте, зовите, я погляжу на этого дурака.

Гарт у края шурфа издал странный звук. Кажется, он давился смехом.

— По рукам, — сказала я. — Половина сейчас, половина по пробам.

— По рукам. — Иглик неожиданно улыбнулся, и морщины на его лице разбежались по-доброму. — Хватка тоже её. Госпожи Вивер.

Остался он на неделю. Гарт выделил ему каморку при конторе, и уже к вечеру они переругивались о креплениях шурфа, как старые супруги.

Перед отъездом мы с Гартом уговорились о легенде для конторы. Для Ольмера и ведомостей старик ищет воду. Подземный ключ для новой промывочной, дело скучное, полезное и никому не интересное. Отчёты о «воде» Гарт будет передавать мне на словах, при моих приездах. Бумаг не будет вовсе.

— А если Ольмер сунется к яме? — спросила я.

— К яме, госпожа, теперь не суются. — Гарт пожал плечами. — Мои люди сказали, что там плывун и крепь гуляет. Наш брат в такое место без нужды не полезет. А Ольмер и подавно, он сапоги бережёт.

Уезжала я спокойнее, чем приехала. Сама не знаю почему.

* * *

На следующее утро я отправила Деб продавать украшения.

Готовила я её два вечера. Накануне я в последний раз перебрала отобранное. Серьги с сапфирами отец подарил мне на пятнадцать лет. Я помнила тот день, помнила бархатную коробочку и его довольное лицо. В прошлой жизни эти серьги ушли в опись с остальным имуществом, и носила их потом, надо думать, какая-нибудь чужая счастливица. Пусть лучше накормят дюжину детей. Отец бы понял. Отец, который дарил, а не тот, который молчал на суде.

Серьги и кольца мы зашили в подол её юбки. Жемчужную нить обернули ветошью и спрятали на дно корзины, под мотки пряжи. Легенду Деб затвердила, как молитву. Служанка из пригорода продаёт вещицы обедневшей хозяйки, вдовы стряпчего. Хозяйка хворает, лекари дороги, вещицы дарёные.

Продать нужно было только мелочь, на живые деньги. Серьги с сапфирами и жемчуг Деб несла к северным воротам, Крису. Том выручит за камни втрое против любой лавки, это его ремесло.

— А если спросят, откуда у служанки жемчуг? — в десятый раз спросила Деб.

— Ты не знаешь. Хозяйкино. Твоё дело маленькое.

— А если стража?

— Покажешь корзину и заплачешь. Это ты умеешь.

— Это умею, — вздохнула Деб.

Накануне вечером мы устроили примерку. Деб надела юбку с зашитым подолом и прошлась по комнате. На третьем шаге что-то тихо звякнуло. Мы замерли обе. Потом распороли шов, переложили серьги ветошью и зашили заново, и Деб ходила по комнате туда-сюда, пока не перестало звенеть вовсе. Со стороны это, наверное, выглядело странно. Горничная маршировала по спальне, а госпожа сидела на полу и слушала её юбку.

Я проводила её до калитки и вернулась в дом. Дальше начались самые длинные часы за последний месяц. Я бралась за вышивку и бросала. Ходила в