Корица, вино и немного желания - Элис Рид

На следующий день заражённое вино вызвало ссору семьи Картеров прямо у фонтана. Отец объявил, что всегда хотел продать лавку, сын — что всегда хотел уехать, мать — что устала готовить обоим. Через час чувства остались, зато каждый хотел отменить способ, которым они вырвались наружу.

Часть партии всё ещё была в городе.

Мы начали обзвон по номерам накладных. Вейлмор отвечал предсказуемо: половина людей обещала не пить, другая половина спрашивала, не усилит ли состав скрытый талант. Я повторяла факты, не рекламируя риск.

Семья Картеров пришла в лавку вместе. Отец хотел забрать слова о продаже. Сын — подтвердить отъезд, но не завтра. Мать принесла список обязанностей, которые больше не собиралась выполнять одна.

Они заняли весь угол у окна, хотя физически на троих хватило бы одной скамьи. Мистер Картер сел посередине, как за прилавком собственной бакалеи. Его жена переставила стул на полшага в сторону. Сын остался стоять у двери, в дорожных ботинках, ещё чистых от дороги, которой не было.

За стеной звякал колокольчик лавки. Пахло сушёной мятой, воском и дождём с пальто. Я привыкла думать, что чужие признания требуют подходящего света. Картеры выглядели так, будто им хватило бы честного стола.

— Магия сказала за нас? — спросил отец.

— Нет. Она сократила расстояние между желанием и поступком. Что из сказанного вы считаете правдой без неё, решать вам после паузы.

Они сели в разных углах и впервые начали обсуждать лавку без площади в качестве зрителя.

— Я не хочу продавать завтра, — произнёс мистер Картер после долгого молчания. — Но не хочу умереть за прилавком, пока вы оба думаете, что я счастлив считать мешки.

Его жена загнула палец.

— Это можно обсуждать. Без объявления покупателям.

Сын наконец сел. Он хотел учиться на механика в Лоуэр-Кроссе, а не исчезнуть навсегда. Они спорили ещё сорок минут: громко, неровно, иногда несправедливо. Я не превращала разговор в красивое примирение. Подала бумагу, когда госпожа Картер попросила записать варианты, и остановила мистера Картера, когда тот попытался считать молчание сына согласием.

Перед уходом сын задержался у прилавка.

— Вы всегда знаете, что сказать?

— Нет. Я просто произношу это так, будто знала заранее.

Он улыбнулся. Обычно такая улыбка становилась для меня приглашением продолжить игру. Сейчас я только отдала ему забытые перчатки. Внимание не требовало ответа всякий раз, когда ко мне тянулось.

Я подумала о контракте. Хотела роль до состава, во время него и после. Но решение принять работу требовало вопросов о деньгах, времени и доме. Если я подпишу из страха потерять шанс, магии не понадобится: я сама уберу паузу.

До следующей встречи с Воссом оставалось утро.

Ночь после встречи с Воссом я провела с контрактом на коленях. Том не появился, зато город прислал три букета: один от театрального кружка, один от миссис Лейн и один без подписи. Я проверила последний на надежду, что он от Тома, затем обнаружила визитку портного.

Элиза читала условия. Адриан сидел у печи и не участвовал, пока мы не спросили о медицинской страховке съёмочной группы. Нив составляла календарь моего отсутствия.

— Если подпишу, пропущу Ночь фонарей почти сразу после праздника, — сказала я.

— Съёмки начинаются позже, — ответила Нив. — Ты успеешь создать кризис и уехать после устранения.

— Спасибо за веру в мой график.

Мы смеялись недолго. На площади семья Картеров всё ещё выясняла, кто чего хотел. Из клиники позвонили о двух новых случаях.

Контракт ждал до утра. Городская проблема не отменяла профессионального решения, но требовала, чтобы я не использовала роль как побег до завершения ответственности.

Я написала Воссу, что отвечу в назначенный срок. Потом надела пальто и пошла в безопасный пункт.

Пункт устроили в бывшей комнате кружка вышивки при ратуше. Столы отодвинули к стенам, на них стояли кувшины с водой, тазы, чистые полотенца и карточки с тремя вопросами: что вы выпили, когда и где. Элиза настояла на простых формулировках. Нив нарисовала схему города и втыкала красные булавки в места случаев.

Красных точек стало семнадцать.

Я сняла серьги и положила в карман. В комнате, где людей тошнило от паники или стыда, блеск был лишним. Но помаду стирать не стала. Не потому, что собиралась кого-то очаровать. Потому что моё лицо принадлежало мне даже в день, когда я отвечала за чужой страх.

До полуночи мы приняли девять человек. Двое просто испугались газетной заметки. Пятеро пробовали вино. Один мужчина прибежал за женой, уверенный, что она под воздействием, потому что потребовала отдельный счёт в банке. Она вина не пила.

— Значит, всё это она сказала сама? — спросил он.

— Похоже на то.

Ему не понравился ответ. Я не смягчила его улыбкой.

Женщину звали Селма Рой. Она сидела напротив мужа, положив на стол банковскую книжку и две квитанции. Ей было за пятьдесят; седые волосы собраны в тугой узел, на пальце след от кольца, которое она сняла дома. Муж всё время пытался говорить за неё.

— Она никогда раньше не хотела отдельного счёта.

— Хотела, — сказала Селма. — Не говорила.

— Вот видите, это воздействие.

Я спросила, когда она пила вино. Селма не пила. Была на приёме, держала бокал, потом отдала соседу. Муж утверждал, что пары могли подействовать. В помещении действительно было тепло, но симптомы не совпадали: Селма спокойно перечисляла причины, не торопилась в банк ночью, не требовала немедленной подписи.

— Почему сегодня? — спросила я.

Она посмотрела на других посетителей пункта.

— Потому что услышала, как люди говорят то, что откладывали. Подумала: если весь город выдержит, может, и он выдержит.

Её муж встал. Стул ударился о стену.

— То есть ведьмовское вино всё-таки виновато.

— Вино создало обстановку, — сказала я. — Решение вашей жены принадлежит ей.

Он повернулся ко мне. Я видела привычный маршрут разговора: мужчина сердится, я смягчаю голос, даю ему почувствовать, что он всё ещё управляет комнатой, провожу к приемлемому выводу. Это сработало бы. И повторило бы то, что он делал с Селмой.

— Сядьте или выйдите на улицу, — сказала я. — Здесь нельзя мешать другому человеку говорить.

Муж вышел.

Селма не поблагодарила. Собрала квитанции и призналась, что не собирается уходить из брака. Хотела иметь деньги, которых не нужно просить. Мы нашли в коридоре советницу Роуз, которая объяснила юридический порядок. Я не превратила её желание в историю освобождения, удобную для моего урока. Селма выбрала отдельный счёт и общий дом.

Через час муж вернулся. Не извинился красиво. Спросил, можно ли забрать пальто жены, потому что на улице холодно. Она разрешила принести пальто и отказалась идти домой до конца разговора с Роуз.

Такие сцены делали