Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Том провёл ладонью по лицу.

— Я боялся потерять единственное время с тобой.

— И поэтому решил, что мне не нужно понимать, с кем я говорю.

Его чувство могло быть настоящим. Умолчание тоже было настоящим. Одно не отменяло другое.

— По делу о вине мы продолжим работать через Элизу или совет, — сказала я. — Личных встреч не будет.

Том кивнул.

— Хорошо.

На его лице появилась боль, и во мне немедленно поднялось желание смягчить границу: добавить «пока», коснуться руки, объяснить, что чувство может быть настоящим. Я знала, как вернуть мужчине надежду одной интонацией. Именно поэтому промолчала.

Том достал чистый лист и записал имя Элизы как контакт по составу. Подвинул ведомости на край стола, чтобы я могла забрать копии, не приближаясь к нему. Граница стала физической и деловой за несколько секунд.

— Я сообщу совету о своей части, — сказал он. — И о том, когда закончились симптомы.

— Не для того, чтобы доказать честность.

— Нет. Потому что это влияет на хронологию.

Он снова выбрал работу. Раньше это привлекало. Теперь помогло мне уйти.

Он не попросил дать шанс. Не назвал любовь оправданием.

Я ушла первой. На крыльце винодельни меня догнал мальчик из «Ориона» с конвертом.

Дорожка перед глазами оставалась ясной, но шаги стали слишком точными. Я шла медленно, как по сцене с разметкой, потому что любое свободное движение могло превратиться в возвращение. За дверью Том не позвал. Соблюдение границы началось сразу, и часть меня ненавидела его за то, что он наконец поступил правильно.

Внутри лежало предложение роли.

Я не открыла его сразу. Дошла до конца дорожки, села на низкую каменную ограду и смотрела на своё имя на конверте.

Винодельня продолжала работать за спиной. Том не вышел. Соблюдение границы означало, что боль досталась мне целиком, без его участия и утешения.

Предложение состояло из одной страницы: приглашаем обсудить роль Лидии Верн, график прилагается, окончательное решение после согласования условий. Не победа. Следующий этап.

Я прочла письмо на каменной ограде. В первом абзаце Восс хвалил способность работать с партнёром. Во втором перечислял даты. В третьем просил не разглашать условия до встречи. Ни слова о внешности, судьбе или том, что они «всегда искали именно меня».

Я получила то внимание, ради которого приготовила состав, в тот день, когда окончательно увидела цену управляемой близости. Эти события не уравновешивали друг друга. Роль не награждала за признание ошибки. Боль тоже не покупала прощение.

Дома я, хотя обычно умела входить с новостью как на сцену, положила конверт на кухонный стол и молчала. Элиза дочитала, улыбнулась и спросила:

— Ты хочешь, чтобы мы радовались или сначала проверили условия?

— И то и другое. По очереди.

Мы открыли бутылку обычного лимонада. Нив проверила этикетку дважды и сказала, что после последних недель предпочитает напитки с короткой биографией.

Я рассказала о Томе только после того, как мы прочли график. Не хотела, чтобы его поступок поглотил мою работу, или чтобы роль заставила нас простить его быстрее. Элиза слушала, держа стакан обеими руками. Нив перестала выравнивать края письма.

Телефон зазвонил, когда мы ещё сидели за столом. Все трое посмотрели на аппарат. Если звонил Том, я не знала, возьму ли трубку. Элиза подняла.

Это была госпожа Хейл из винодельни: Том передал через неё новые номера отгрузки и сообщил совету дату окончания симптомов. Никакого личного послания.

Я испытала облегчение, затем обиду, затем злость на себя за обиду. Граница работала именно так, как я потребовала. Часть меня всё равно ждала, что мужчина найдёт исключение, достаточно романтичное, чтобы я простила нарушение.

— Он поступил правильно, — сказала Элиза, положив трубку.

— Не говори это так быстро.

— Я говорю о звонке, не обо всём человеке.

Разделение опять оказалось труднее приговора. Мне хотелось назвать Тома лжецом и перестать замечать всё остальное: отчёты, ответственность за склад, умение не прятать ошибку за моей. Тогда решение было бы лёгким. Но лёгкость, купленная плоской версией человека, слишком напоминала магию состава.

Я ушла наверх с конвертом Восса. В комнате сняла серьги, распустила волосы и долго сидела перед зеркалом. Не репетировала лицо. Просто смотрела, как злость делает рот жёстче, радость зажигает глаза вопреки ей, усталость стирает обе.

Ни одно выражение не было настоящей Марой целиком. Человек мог хотеть, любить, врать и отвечать за работу в один день. Это не освобождало от выбора. Только делало выбор моим.

— Ты его любишь? — спросила Элиза.

Прежняя Элиза спросила бы, что я намерена делать. Новая оставила вопрос о чувстве отдельно от решения.

— Не знаю. Хочу его. Знаю его. Иногда это похоже на любовь, иногда — на привычку возвращаться к человеку, который помнит меня до всех хороших платьев.

— Это можно не решать сегодня, — сказала Нив.

— Ужасная семейная традиция. Раньше вы выдавали инструкции.

Элиза подвинула мне лимонад.

— Раньше они были не лучше твоего зелья, только без корицы.

Чёрная шутка могла бы закрыть боль, но эта лишь дала нам вдох. Потом мы снова говорили серьёзно: как передавать сведения через совет, что делать с работой, можно ли доверить Тому производственные решения. Сёстры не превратили его в чудовище, чтобы мне было легче. И не напомнили, как давно он меня любит, чтобы я простила.

Радость не уничтожила злость на Тома. Злость не испортила предложение. В один вечер поместилось всё, и ни одно чувство не получило права командовать следующим действием.

Спать я не пошла. Сняла красное платье с крючка, хотя надела его только несколько часов назад, и начала отпарывать пыльный подол. Руки требовали простой работы, в которой ошибка исправлялась ниткой.

Элиза ушла к Адриану в клинику: в городе появились новые случаи. Нив осталась на кухне, но не сидела рядом. Переписывала номера партии на карточки. Мы обе слышали, как дождь барабанит по оранжерее.

— Я хочу, чтобы ему было больно, — сказала я.

Нив не подняла головы.

— Ему уже больно.

— Недостаточно удобно.

— Для кого?

Я оборвала нитку зубами. Вот за что иногда хотелось выселить её в отдельную башню: она задавала вопрос ровно там, где красивый гнев собирался стать домом.

— Для меня. Я хочу увидеть, что он потерял.

— Тогда не смотри сейчас. Иначе начнёшь выбирать границу по выражению его лица.

Я бросила распарыватель на стол.

— Можно хотя бы раз ответить как сестра, а не как надпись на могильной плите?

Нив замерла. Потом медленно сложила карточки.

— Я отвечаю как сестра. Просто ты хочешь сообщницу.

Она встала и ушла. Не эффектно — задела плечом дверной косяк и выругалась себе под нос. Ссора осталась на кухне без умной финальной реплики.

Через десять минут я нашла её в оранжерее. Нив стояла между