Корица, вино и немного желания - Элис Рид

не могли — результат увидят только после проявки, — поэтому обсуждали ритм по памяти. Восс заметил, что во втором дубле пауза длиннее; оператор считал, что это поможет монтажу. Ни один не говорил о моём таланте как о тайне. Они обсуждали секунды.

Анна Лор села рядом, пока переставляли свет.

— Вы из театра?

— Из провинции, — ответила я слишком быстро.

— Это не профессия.

Мне понадобилось мгновение, чтобы понять: она не унижает Вейлмор. Просто возвращает вопрос.

— Массовка, две реплики в гастрольной постановке, местный театр. И много проб.

— Тогда перестаньте входить в кадр так, будто он обязан запомнить вас навсегда. Камера жадная. Дайте ей действие, она сама возьмёт лицо.

Раньше я бы услышала: стань меньше. Сейчас услышала конкретное: не проси камеру любить.

После съёмки Восс спросил фамилию и велел оставить телефон лавки.

— Это всё? — спросила я.

— Сегодня — да.

Я вышла на улицу. Том стоял у пикапа через площадь. Видел съёмку издалека, поднял руку и не подошёл. Мне хотелось побежать к нему с рассказом о каждом замечании. Я осталась на ступенях и позволила успеху существовать без свидетеля, который подтвердит его ценность.

Ассистентка вынесла мой обычный костюм в бумажном чехле. В кармане платья горничной я случайно оставила собственную заколку и вернулась. За дверью Восс говорил с Рут: им нужна женщина для роли Лидии — заметная, старше первой героини, способная удержать сцену без большого текста. Моё имя не прозвучало. Я могла задержаться, подслушать условия, войти в нужный момент.

Вместо этого постучала. Разговор прекратился. Я забрала заколку и ушла.

Хитрость всегда подсказывала, как оказаться в поле решения. Профессионализм требовал позволить людям закончить разговор без моей режиссуры.

На следующий день пришло официальное приглашение на закрытую пробу.

До него был вечер, в который ничего не происходило. Именно он убедил меня сильнее съёмки.

Я ждала звонка так напряжённо, что слышала телефон даже в шуме кофемолки. Каждый раз, когда дверь лавки открывалась, сердце делало лишнюю работу. К пяти часам я продала шесть сборов, подшила рукав миссис Грей и помогла мальчику выбрать ленту для матери. Мир не признавал, что мой день должен вращаться вокруг решения Восса.

Том не позвонил. Это тоже стало частью вечера. Я не знала, соблюдает ли он мою осторожность или ждёт, пока действие состава даст новый повод. Хотела сама создать повод — спросить о накладной, о Джордже, о погоде на винограднике. Не стала.

За ужином Элиза рассказывала о пациенте с вывихом, Нив вырезала картонные ярлыки для карты случаев. Я трижды посмотрела на телефон в коридоре. Сёстры ни разу не предложили позвонить в «Орион».

— Вы могли бы хотя бы делать вид, что тоже ждёте, — сказала я.

— Я жду, — ответила Элиза. — Но телефон от этого не работает быстрее.

Нив подняла один ярлык.

— Хочешь, я подпишу его «тревога Мары» и поставлю в центре карты?

— Он закроет половину города.

— Масштаб верный.

Я рассмеялась, и ожидание впервые ослабло. Семья не обязана переживать мою мечту тем же способом, чтобы считать её важной.

Я вернулась в лавку, приняла заказ на настой от кашля, пересчитала корицу и закрыла кассу. Никто не аплодировал. Элиза спросила, как прошёл день, и не прервала, когда я рассказывала о задаче Восса. Нив попросила показать движение с подносом, потом заметила, что во втором варианте я сначала защищала работу героини, а не демонстрировала страх.

— Значит, ты играла цель, — сказала она.

— Я знаю термин.

— Обычно ты играешь реакцию зрителя.

Это было точное и неприятное наблюдение. Я записала его рядом с репликой.

Ночью мне хотелось позвонить Тому. Не для проверки симптомов — рассказать, что получилось. Я дошла до телефона и вернулась в комнату. Если он под воздействием, его восторг не принадлежит ему полностью. Если свободен, я всё равно не готова была задавать вопрос.

Вместо звонка я написала письмо самой себе. Не дневник — такие страницы всегда начинали позировать будущему читателю. Просто список того, что произошло без оценки.

Восс дал указание. Я его выполнила.

Партнёр изменил паузу. Я заметила.

Камера осталась на мне дольше первого дубля.

После съёмки я помогла убрать реквизит, хотя никто не видел.

Последняя строка оказалась самой трудной. Прежняя я считала невидимую работу репетицией перед настоящей жизнью. На площадке стало ясно: кино в основном и состоит из действий, которые зритель не заметит.

Я сложила письмо в коробку с отказами. Талисманом оно не станет; зато напомнит о проделанной работе, если завтра Восс выберет другую женщину и мне захочется переписать сегодняшний успех в случайность.

Утром в лавке я передала Нив три новых номера партии. Она заметила тёмные круги под глазами.

— Ты не звонила, — сказала она.

— Откуда знаешь?

Нив указала на стену, за которой стоял телефон, словно архитектура давала показания.

— Телефон слышно по всему дому.

— У нашей семьи совершенно неподходящая архитектура для тайн.

— Поэтому ты всё время ищешь улицу.

Мне не понравилось, насколько точно она попала. Я забрала у неё сахарницу в наказание и сразу вернула: Нив без сахара становилась ещё правдивее.

Утром приглашение принесла ассистентка. На нём стояли время, список материалов и просьба прийти без грима.

На обратной стороне был план следующей сцены: кухня богатого дома, шесть актёров, одно непрерывное движение камеры. Моей героине предстояло пройти с подносом, услышать разговор и не показать, что услышала.

Я репетировала на кухне Морвейнов. Элиза сидела за столом и читала журнал, Нив нарочно роняла ложки, Уголь пытался запрыгнуть на поднос. Первая попытка закончилась яблоком на полу. Вторая — горячим чаем на моём рукаве.

— В кино поднос будет пустой? — спросила Элиза.

— Полный. Чтобы страдание выглядело убедительно.

Нив прошла за моей спиной и тихо сказала: «Том уже знает». Я дёрнулась.

— Это нечестно.

— Персонаж тоже услышит неожиданное.

Мы повторяли, пока тело не научилось не выдавать новость плечами. Сёстры не изображали режиссёров; они создавали помехи из домашнего материала. Адриан зашёл в середине, увидел нас и без вопроса снял с плиты чайник, чтобы я не ошпарилась в третий раз.

Когда получилось пройти, услышать и поставить поднос ровно, Нив сказала:

— Теперь ты выглядела так, будто не знала заранее.

Это была лучшая актёрская похвала в доме.

Работа снова пришла в форме задачи, а не спасения.

Читка проходила в бывшем танцевальном классе «Ориона». Вдоль стены тянулось зеркало, закрытое серой тканью; на полу мелом обозначили комнаты, которых не существовало. За длинным столом сидели актёры, большинство уже знакомые между собой. Их смех имел историю, в которую я входила поздно.

Анна Лор помнила моё имя. Исполнитель роли её брата — нет. Молодой актёр, игравший лакея, сразу освободил мне стул и попытался узнать, есть ли у меня планы после репетиции. Он был красив,