Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Он говорил легко, и я ответила в том же тоне:

— Для портрета или для ужина после него?

— Ужин повысил бы художественную ценность.

Флирт привычно лёг между нами, как солнечное пятно. Я могла поддержать его ещё минуту, проверить, следит ли Том, заставить двух мужчин почувствовать себя соперниками. Такая сцена получилась бы эффектной и жестокой.

— Портрет обсудим в лавке, — сказала я. — Ужин не обещаю. Ты мне нравишься, Артур, но не тем способом, ради которого стоит пропускать вечер в фотоателье.

Он поморщился, затем всё же улыбнулся.

— Ты могла оставить мне надежду до пятницы.

— Могла. Тогда в пятницу тебе было бы хуже.

Артур забрал отказ без унижения, но не без боли. Улыбка исчезла раньше, чем он отвернулся. Я выдержала это. Доброта не требовала сделать вид, будто ясная граница никого не ранит.

Мы с Томом двинулись дальше. Он молчал до перекрёстка.

— Ты всегда так прямо?

— Нет. Обычно оставляю человеку мягкий выход.

Артур уже скрылся за углом, и проверять последствия было поздно.

— Сейчас не оставила.

— Потому что мягкий выход Артур принял бы за следующую дверь.

Том кивнул. Ни ревности, ни похвалы. Потом спросил, можно ли задать личный вопрос. Я разрешила.

— Тебе нравится флиртовать, даже когда не хочешь отношений?

— Да. Нравится движение разговора, момент, когда человек замечает игру. Нравится собственное тело рядом с чужим вниманием. Иногда нравится проверить, могу ли.

Том принял ответ без ревнивой улыбки; это вынудило меня услышать последнюю часть самой.

— Последнее опаснее.

— Знаю.

Он поправил ремень на ящике.

— Я не хочу, чтобы ты перестала. Хочу понимать, когда это игра, а когда обещание.

Слова задели будущее, которое мы не имели права обсуждать, пока он мог быть под воздействием.

— Вернёмся к этому после восьми часов, — сказала я.

— Если я вспомню спросить.

Мы оба замолчали. Его шутка могла быть симптомом или настоящим страхом. Я записала время и снова посмотрела на дорогу.

Артур согласился зайти с образцами и ушёл. Том тем временем проверял номер на донышке бутылки. Ни тяжёлого взгляда, ни вопроса, ни попытки положить ладонь мне на спину как табличку о собственности.

— Ты ничего не скажешь? — спросила я, когда мы снова покатили тележку.

Он поднял голову не сразу.

— Об отзыве партии — много. Об Артуре ты сказала всё, что считала нужным.

Это должно было обрадовать. Вместо этого я ощутила досаду: Том отказался участвовать в спектакле, который я едва не устроила, и оставил мне ответственность за собственные слова.

Дальше мы шли молча. Набережная тянулась вдоль серой воды; ветер гнал по плитам красные листья и запах рыбы от утреннего рынка. Тележка подпрыгивала на стыках. Том вёз её одной рукой, второй придерживал список. Я пару раз предложила сменить его, но он объяснил, что колесо тянет вправо и к нему нужно привыкнуть. Не «тяжело для женщины» — конкретная неисправность.

В ресторане набережной бутылки стояли в кладовой между мешками муки и ящиком лука. Повар не хотел пускать нас без владельца. Я спросила, сколько стоит его соус, похвалила порядок на полках и позволила ему самому предложить проверить номера. Том наблюдал, как дверь открывается без приказа.

— Ты можешь уговорить человека на что угодно, — сказал он, когда мы остались внутри.

— Нет. Могу понять, кем он хочет выглядеть, и не мешать ему сделать полезную вещь в этом образе.

За дверью редактор уже диктовал наборщику исправленный заголовок.

— Это звучит опаснее.

— Только для людей, которые врут себе слишком скучно.

Я присела перед нижней полкой. Юбка натянулась на коленях; Том отвёл взгляд к списку с заметной задержкой. Удовольствие пробежало по мне тёплой искрой. Я не была обязана перестать наслаждаться его вниманием из-за магии. Была обязана не превращать его реакцию в доказательство выбора.

Нашлась одна бутылка нужной партии. Пробка была сухой, стекло холодным. Том завернул её в ткань и поставил в металлический ящик. Когда мы одновременно потянулись к крышке, наши пальцы не соприкоснулись: он остановился раньше.

Между нами осталось расстояние в ширину ладони. Я почувствовала его сильнее прикосновения.

— Ты всегда хотела уехать, — сказал Том, когда мы катили тележку по набережной.

— Я и сейчас хочу.

Колесо попало в выбоину. Мы остановились, вдвоём подняли тележку и только потом продолжили разговор.

— Знаю.

— Откуда? Ты отсутствовал три года.

Том толкнул тележку дальше, выбирая более ровный край мостовой.

— До этого я был рядом достаточно долго, чтобы помнить тебя без красного платья.

Он свернул к складу и придержал тележку на выбоине.

— Очень последовательный мужчина, — сказала я.

Я засмеялась, прежде чем успела остановиться.

В «Чайке» мы сверяли номера бутылок. Том помнил, как я играла дерево в школьном спектакле и отказалась стоять неподвижно, потому что «у дерева есть внутренняя жизнь». Помнил первую поездку на пробы. Не произносил ни одного требования.

— Почему ты не спрашиваешь, что я чувствую? — сказала я.

— Потому что ты считаешь меня несвободным. Любой ответ станет ещё одним симптомом.

Тележка качнулась на мостовой; Том придержал ящик, не приближаясь ко мне.

— Удобно.

— Ужасно неудобно.

Он поднял ящик и понёс к пикапу. Я смотрела на его спину и ненавидела собственное желание приблизиться, потому что не знала, кому оно принадлежит: мне, составу или женщине, которой хотелось наконец быть выбранной.

У входа в «Орион» нас догнала ассистентка Восса.

— Мисс Морвейн? Наша актриса заболела. Нужен человек на одну короткую сцену сегодня. Продюсер видел вашу пробу.

Том поставил ящик.

— Иди.

— Мы не закончили.

— Вино подождёт. Съёмочная группа — нет.

Я ушла, не спросив, заколдованный ли мужчина только что дал мне самый разумный совет за неделю.

За кулисами «Ориона» не было места для романтических сомнений. Костюмерша измерила меня поверх блузки, назвала плечи «удобными для камеры» и выдала платье, которое пахло чужими духами. Помощник режиссёра объяснял движение, пока гримёр убирал блеск с моего носа. Никто не интересовался, достаточно ли я особенная. Им требовалось, чтобы я встала на отметку, не закрыла свет и запомнила одну реплику.

Я смотрела, как главная актриса повторяет короткий проход шесть раз. В первом дубле она опоздала к двери, во втором свет упал на лицо, в третьем скрипнул пол. Ни одна ошибка не стала приговором таланту. Съёмочная группа исправляла конкретное и начинала снова.

Это было почти новым языком.

У дверей «Ориона» меня перехватила костюмерша, сунула в руки платье и велела переодеваться за ширмой. На ткани не хватало пуговицы, подол был рассчитан на женщину ниже меня, а в зале кто-то требовал вернуть потерянного гуся. Кино приехало в Вейлмор плохо организованной армией. Мечта пряталась где-то в обозе.

Пока мне закалывали подол, я услышала Восса:

— Если не найдём замену за пять минут, снимаем руки и голос