Корица, вино и немного желания - Элис Рид

до поступка. Оценки их глупости в журнал не входили. Один давно хотел потребовать прибавку и сделал это криком в цехе. Другой мечтал уйти в море. Третий обнял брата после двух лет ссоры, а потом сказал, что повторил бы это без состава, только не при всех.

Последнего звали Кэл Роуэн. Брат работал на погрузке и не разговаривал с ним из-за наследства отца. Под влиянием Кэл обнял его посреди двора, затем потребовал продать дом и разделить деньги. Объятие брат принял, требование — нет.

Когда эффект ослаб, оба сидели на разных концах скамьи. Кэл хотел забрать всё сказанное, чтобы не выглядеть смешным. Я не позволила стыду переписать факты за него.

— Вы можете отказаться от способа, времени и требования. Но если хотите помириться, завтра придётся произнести это без вина.

— А если он не захочет?

— Тогда это будет его ответ. Не состав решит за вас обоих.

Брат Кэла смотрел в землю. Перед уходом оставил на скамье ключ от отцовского дома. Не примирение. Возможность разговора.

Случаи складывались в неприятную закономерность: состав не лгал. Он вытаскивал настоящее желание и отрывал его от времени, обстоятельств и права другого человека. Поэтому пострадавшие не могли просто объявить всё ненастоящим. Им приходилось заново решать, что из сказанного оставить.

Том записывал без насмешки. Когда человек пытался отменить собственное желание из стыда, отделял его от способа действия.

— Прибавку обсудим завтра, — сказал он первому. — Крик не поможет. Работа за последние месяцы — поможет.

Я наблюдала, как он возвращает людям паузу обычными словами. Не магией и не идеальной мудростью. Предлагал время, следующую конкретную задачу, безопасный выход.

К вечеру стало ясно, что холодный склад ослабляет запах. Мы перенесли туда бочку и опечатали кран. Том отдал мне один образец в металлическом сосуде после того, как я подписала получение.

— Для анализа, — сказал он.

— Не для свидания.

— Рад, что ты запомнила.

В его сухости было что-то новое. Под составом он говорил прямо и тепло. Теперь говорил прямо и держал расстояние. Я решила, что это остаточный эффект, который меняется волнами.

Так было проще, чем спросить его.

Вечером мы остались у изолированной бочки.

За стеной стих пресс. Рабочие разошлись, и строящаяся винодельня вдруг стала похожа на заброшенную. Том зажёг одну лампу над столом. Свет лёг на накладные, металлический образец и его руки. На указательном пальце темнело пятно чернил; на костяшке был свежий порез.

Я поставила между нами журнал. Раньше выбрала бы место рядом, чтобы видеть его профиль и позволить ему чувствовать мой запах. Теперь села напротив. Расстояние было частью честности.

— В бокале было зелье, — сказала я. — Я предназначала его Воссу. В бочку вылила остаток. Намеренно, потому что испугалась признаться.

Том опёрся руками о стол.

— Оно заставляет любить?

— Нет. Усиливает существующее желание и убирает осторожность. Я так думаю.

Повар отступил от ящика, как будто неопределённость могла пахнуть сильнее корицы.

— Ты так думаешь.

— Рецепт повреждён.

— А часть, где нужен чужой выбор, тоже повреждена?

Я не ответила.

— Я остановлю производство и отзову всё, что ушло отсюда, — сказал он. — Ты расскажешь сёстрам и врачу полностью. И не будешь проверять действие на людях без согласия.

Он снял со стены ключ от цеха и положил на стол перед управляющим. Решение уже стало физическим.

— Ты говоришь так, словно это твоя винодельня.

— Это моя винодельня.

За стеной рабочие уже останавливали малый пресс по его распоряжению.

— А ошибка моя.

— Поэтому исправлять будем оба.

Он не сказал, что личная доза давно прошла.

Мы работали ещё час. Том сверял отгрузки, я сопоставляла время симптомов. Когда цифры не сошлись, он не принял мою красивую версию о разной чувствительности: нашёл накладную, которую управляющий заполнил на следующий день. В ней значились три пробные бутылки для «Чайки».

Том выругался тихо и очень конкретно.

— Завтра заберём.

— Сегодня уже закрыто.

Том посмотрел на тёмные окна «Чайки» и на единственный огонёк у служебного входа.

— У хозяйки есть ночной телефон.

— Если мы поднимем её с постели, к утру весь город будет знать, что винодельня отравляет гостей.

Он посмотрел на меня поверх ведомости.

— Если не поднимем, к утру гости могут принять решения, которые нельзя вернуть.

Моя хитрость искала способ спасти и людей, и репутацию. Том выбрал людей первым. Я позвонила в «Чайку» сама.

Хозяйка пансиона ответила после восьмого звонка. Сонный голос стал резким, когда я назвала номера партии.

— У меня полный дом гостей. Вы хотите, чтобы я среди ночи отбирала у них бутылки?

— Хочу, чтобы вы закрыли кладовую и проверили комнаты, куда их уже отнесли.

— А утром что я скажу газете?

Том стоял напротив, опираясь на стол обеими руками. Он не подсказывал. Выбор слов был моей работой.

— Скажите, что «Чайка» первой помогла остановить риск. Это правда и хорошая реклама. Но сейчас разбудите дежурную.

Хозяйка согласилась на славе быстрее, чем на безопасности. Я использовала её тщеславие и не испытывала вины: не обещала личного внимания, не скрыла цену, не отняла решение. Хитрость могла служить этике, если не подменяла её.

Мы приехали через двадцать минут. «Чайка» стояла у речной набережной, узкая, четырёхэтажная, с голубой вывеской и коридорами, где ковёр приглушал шаги. На каждом этаже пахло по-разному: мылом, рыбой из кухни, табаком, дешёвыми духами. Дежурная собрала ключи. Хозяйка надела поверх ночной рубашки меховое пальто и держалась так, будто это мы пришли к ней без приглашения.

В двух комнатах бутылки стояли закрытыми. В третьей молодая пара уже выпила половину. Девушка хотела немедленно обвенчаться; юноша — признаться, что женат.

Я вывела девушку в коридор прежде, чем он договорил при ней. Не потому, что правда не должна была прозвучать. Потому что магический приступ и гостиничный коридор не были условиями, в которых она обязана её принять.

Адриан приехал из клиники и осмотрел обоих. Том забрал остаток вина. Хозяйка «Чайки» молча принесла девушке отдельную комнату и горячую воду. Утром ей всё равно пришлось бы решать, что делать с чужим браком, но не этой ночью.

На лестнице Том остановился.

— Ты хорошо сработала с хозяйкой.

— Я пообещала ей хороший заголовок.

Мы спускались по узкой лестнице «Чайки»; на повороте пришлось идти друг за другом, и разговор потерял удобную симметрию.

— И она сделала правильное.

— По неправильной причине?

— Люди редко состоят из одной причины.

Он сказал это без намёка на нас. Я услышала намёк всё равно и не стала превращать его в доказательство.

Домой мы шли пешком. Река была чёрной, фонари дробились в воде. Том держался на полшага дальше, чем раньше. Возможно, боялся действия состава. Возможно, уважал осторожность. Я не знала.

У поворота он спросил, что именно я сделала в сцене с горничной.